Вера Горт

Понедельник, Декабрь 3, 2012

Вера Горт
Ни Вам, ни мне

деваться некуда, мой визави,
как только в самый сорный сумрак Марта,
во двор, где мокнет залежь провианта,
где мышь – как крыса, крыса – как ондатра,
где в норах – закатившиеся ядра
вчерашних войн – они взорвутся завтра,
где чёрный выход из кинотеатра,
как из любви,
где пьяный лёг костьми, обняв булыжник…

Нас с Вами ближе нет. Любите ж ближних!,
то есть меня!, меня!, оттиснув лишних
на спуске с этажа, где шло кино, –
во двор – на дно
взрывной, зубастой, пьяной, липкой жизни,
пересекаемой в обнимку… Но

туман осевший так сегодня нов! –
как над домами призрак парусов,
как пришлый парусник в глазах мальчишки:
на город будто бы кренит корабль,
а сумрак Марта так слоист и плотен,
что мы отводим с лиц пласты полотен…

И Ваш порыв уплыть, себя украв
у чётких ближних – в пользу смутных дальних,
у теплокровных – в пользу ирреальных,
у самоё… меня!.., самой… любви! –
столь вероломно дик, мой визави!..

Но Вам смешно. Вам кажется, сверши Вы
отчаянный (а потому – удачный!) трюк:
вцепившись в пряди мороси, как в гривы,
вечерних бризов оседлав порывы,
взмыв со ступенек шатких и червивых
кинотеатра (как Икар – с обрыва),
упав на палубу, на сплётку рук
моряцких, братских, взяв штурвальный круг
у вахтенного, тут же торопливо
Вы повернёте – на Восток.., на Юг… –
в Джек-Лондонское некое далёко…

Когда-то Джек
оставил Джейн
во имя сказочной мисс Эйиаваноко,

чьи ласки – род ползучих ласк лиан –
так необременительно волшебны…
так вечны.., где прозрачный океан
расчёсывает шельф, меняя гребни…

Но слухи об изящнейшей из фей
полинезийских джунглей приумолкли..!
Но Джека вот уж тридцать тысяч дней
не засекали мощные бинокли..!
Но… Вас не отрезвляют эти «но».
Всё здешнее – претит Вам: быт, кино…
Здесь – мокрый мусор, выпяченный слишком,
здесь узурпаторски заведено:
накинув петли рук вкруг шейной ниши,
любить – казнясь, любить – казня собой,
под кляпом губ в губах, сырой весной
окатываясь волглостью густой,
горча попавшей в горло талой жижей
с подошв нахалов, локтем путь пробивших
сквозь семенящих с лестницы больной,
и, сдабриваясь сладкой каплей с крыши,
стать лакомою порцией двойной
для жадной на влюблённых Божьей Книжки,
чтоб та их в переплёт свой, словно хищник,
брала, как в челюсти, тепло урча,
уже жуя, жуя, жуя, – но трижды
их всё ещё уча, уча, уча:

любите ближних!, ам-м-м, любите ближних!!,
любите – как самих себя, не лишь бы!!!

Вам – до прыжка на бриг остался миг.
Я – остаюсь: всё ж, как-то обустроен
любовеядной Заповедью мир…
и… лютиками… из-под гнили… мил…

Так долюбите ж до ступенек нижних!
Лишь до конца расшатанных перил!!

О, мон ами!, ну что нам с Вами стоит
в последний раз, а, дезертир и вор,
в обнимку пересечь трущобный двор!?

…Промокшие насквозь стволы секвойи –
под комом публики – косят устои…

Скользя по спинкам тварей, бомб, камней,
люд схлынул, нас на сходнях обнажая.

Разгорячите же до обожанья
на чёрной лестнице любовь ко мне,
так чиркнув сердцем об извёстку зданья,

чтоб Март не смог мне кожу иссинить,
макая в кобальтовую финифть,

чтоб вновь нутро затеплилось спасённо,
чтоб на зверьков, на нас глядящих сонно,
не наступить, сор бередя стопой, но
чтоб улицей уже… вдоль ламп… спокойно

Вас не любить.

One Comment

  1. Валентина:

    Очень сильное заклинание! Понятое каждой клеточкой души!… Красивая строка поэта….

Добавить комментарий


5 − два =