Стихи Георгия Иванова

Жизнь бессмысленную прожил
На ветру и на юру.
На минуту — будто ожил.
Что там. Полезай в дыру.

Он, не споря, покорился
И теперь в земле навек.
Так ничем не озарился
Скудный труд и краткий век.
Но… тоскует человек.

И ему в земле не спится
Или снится скверный сон…

В доме скрипнет половица,
На окошко сядет птица,
В стенке хрустнет. Это — он.

И тому, кто в доме, жутко,
И ему — ох! — тяжело.
А была одна минутка.
Мог поймать. Не повезло.

Январский день. На берегу Невы
Несется ветер, разрушеньем вея.
Где Олечка Судейкина, увы!
Ахматова, Паллада, Саломея?
Все, кто блистал в тринадцатом году —
Лишь призраки на петербургском льду.

Вновь соловьи засвищут в тополях,
И на закате, в Павловске иль Царском,
Пройдет другая дама в соболях,
Другой влюбленный в ментике гусарском…
Но Всеволода Князева они
Не вспомнят в дорогой ему тени.

Торжественно кончается весна,
И розы, как в эдеме, расцвели.
Над океаном блеск и тишина, —
И в блеске — паруса и корабли…

…Узнает ли когда-нибудь она,
Моя невероятная страна,
Что было солью каторжной земли?

А впрочем, соли всюду грош цена,
Просыпали — метелкой подмели.

Все на свете пропадает даром,
Что же Ты робеешь? Не робей!
Размозжи его одним ударом,
На осколки звездные разбей!

Отрави его горчичным газом
Или бомбами испепели —
Что угодно — только кончи разом
С мукою и музыкой земли!

Как хорошо и грустно вспоминать
О Фландрии неприхотливом люде:
Обедают отец и сын, а мать
Картофель подает на плоском блюде.

Зеленая вода — блестит в окне,
Желтеет берег с неводом и лодкой.
Хоть солнца нет, но чувствуется мне
Так явственно его румянец кроткий.

Неяркий луч над жизнью трудовой,
Спокойной и заманчиво нехрупкой,
В стране, где воздух напоен смолой
И рыбаки не расстаются с трубкой.

Я сплю еще, когда с рабочими
Под звук пронзительный гудка
Идешь ты в порт и, озабоченный,
Не замечаешь ветерка.

За мачтами едва румянится,
Как нарисованный, рассвет,
И на буксире барка тянется
Туману легкому вослед.

Ты дышишь ровно, смотришь весело,
Считая грузные мешки.
Меня не вспоминаешь! Если бы
Я мог пойти в грузовщики…

С утра возиться с пыльной тачкою
Под ругань, хохот, толчею
Пить хлебный квас и, губы пачкая,
Вдыхать табачную струю.

А после на скамейке липовой
С ненарумяненным лицом
Сидеть за ужином и выпивкой
С зеленоглазым сорванцом.

Я удовольствовался б дружбою,
Не сомневаясь, что для нас
Придут слова и взгляды нужные,
Когда тому наступит час.

Но избалованный, изнеженный,
Приученный к своей тоске,
Я говорю с тобой на вежливом
Литературном языке.

И вот — любовь идет потемками,
Подобная глухонемой,
А ты при встрече — шляпу комкаешь
И говоришь: «Пора домой»…

Веет прохладой хвойной
В мое окно.
Сердце мое спокойно
Уже давно.

С нежностью погребаю
Любовный бред…
Лампы не зажигаю, —
Зачем мне свет?

Тихо плывут мгновенья,
Часы стучат.
Сладостно пить забвенья
Целебный яд.

Но почему мне грустно,
Печально мне?
Месяц, как незабудка,
Цветет в окне.

Странно на ручке кресла
Дрожит рука…
Или опять воскресла
Моя тоска?

Пустынна и длинна моя дорога,
А небо лучезарнее, чем рай,
И яхонтами на подоле Бога
Сквозь дым сияет горизонта край.

И дальше, там, где вестницею ночи
Зажглась шестиугольная звезда,
Глядят на землю голубые очи,
Колышется седая борода.

Но кажется, устав от дел тревожных,
Не слышит старый и спокойный Бог,
Как крылья ласточек неосторожных
Касаются его тяжелых ног.

Ку-ку-реку или бре-ке-ке-ке?
Крыса в груди или жаба в руке?

Можно о розах, можно о пне.
Можно о том, что неможется мне.

Ну, и так далее. И потому,
Ангел мой, зла не желай никому.

Бедный мой ангел, прощай и прости!..
Дальше с тобою мне не по пути.

Опять заря! Осенний ветер влажен,
И над землею, за день не согретой,
Вздыхает дуб, который был посажен
Императрицею Елизаветой.

Как холодно! На горизонте дынном
Трепещет диск тускнеющим сияньем…
О, если бы застыть в саду пустынном
Фонтаном, деревом иль изваяньем!

Не быть влюбленным и не быть поэтом
И, смутно грезя мучившим когда-то,
Прекрасным рисоваться силуэтом
На зареве осеннего заката…

Вечерний небосклон. С младенчества нам мило
Мгновенье — на границе тьмы.
На ветки в пламени, на бледное светило
Не можем наглядеться мы.

Как будто в этот миг в тускнеющем эфире
Играет отблеск золотой
Всех человеческих надежд, которых в мире
Зовут несбыточной мечтой.

Отчаянье я превратил в игру —
О чем вздыхать и плакать в самом деле?
Ну, не забавно ли, что я умру
Не позже, чем на будущей неделе?

Умру, — хотя еще прожить я мог
Лет десять иль, пожалуй, даже двадцать.

Никто не пожалел. И не помог.
И вот приходится смываться.

Всех, позабывших жизнь свою,
И слившихся в святую лаву
И погибающих в бою
За честь России и за славу, —

Не надо празднословить их:
Они — в бессмертном ореоле,
Какой воздаст награду стих
За подвиг чести, подвиг боли?

Их имена занесены
На нерушимые скрижали.
А мы достойными должны
Быть славы, что они стяжали.

Мешайте цепкой нищете
К их семьям находить дорогу, —
Не оскудеют руки те,
Что обездоленным помогут.

Не подаянье это, нет,
А долг героям неоплатный,
За озарения побед
И за тяжелый подвиг ратный.

Над закатами и розами —
Остальное все равно —
Над торжественными звездами
Наше счастье зажжено.

Счастье мучить или мучиться,
Ревновать и забывать.
Счастье нам от Бога данное,
Счастье наше долгожданное,
И другому не бывать.

Все другое — только музыка,
Отраженье, колдовство —
Или синее, холодное,
Бесконечное, бесплодное
Мировое торжество.

Мы были слепы, стали зрячи
В пожаре, громах и крови.
Да, кровью братскою горячей
Сердца омыты для любви.
Все, как впервые: песни слышим,
Впиваем вешний блеск лучей,
Вольней живем и глубже дышим,
Россию любим горячей!
О Воскресении Христовом
Нам не солгали тропари:
Встает отчизна в блеске новом,
В лучах невиданной зари.
Рассыпались золою сети,
Что были злобой сплетены.
Различий нет. Есть только дети
Одной возлюбленной страны.
И все поэты наготове
На меч цевницу променять,
Горячей крови, братской крови
Благословение принять.