Стихи Семена Кирсанова

С папироскою «Дюшес» —
девушка проносится.
Лет примерно двадцать шесть,
пенсне на переносице.

Не любимая никем
(места нет надежде!)
вдруг увидит — манекен
в «Ленинградодежде».

Дрогнет ноготь (в полусне)
лайкового пальца.
Вот он девушке в пенсне
тайно улыбается.

Ногу под ногу поджав,
и такой хорошенький!
Брючки в ёлочку, спинжак,
галстушек в горошинку.

А каштановая прядь
так спадает на лоб,
что невинность потерять
за такого мало!

Вот откинет серый плащ
(«Выйди, обними меня!»).
Подплывает к горлу плач.
«Милый мой! Любименький!»

И её со всей Москвой
затрясёт от судорог.
Девушка! Он восковой.
Уходи отсюдова!

Под одним небом на Земном Шаре мы с тобой жили,
где в лучах солнца облака плыли и дожди лили,

где стоял воздух, голубой, горный, в ледяных звездах,
где цвели ветви, где птенцы жили в травяных гнездах.

На Земном Шаре под одним небом мы с тобой были,
и, делясь хлебом, из одной чашки мы с тобой пили.

Помнишь день мрака, когда гул взрыва расколол счастье,
чернотой трещин — жизнь на два мира, мир на две части?

И легла пропасть поперек дома, через стол с хлебом,
разделив стены, что росли рядом, грозовым небом…

Вот плывут рядом две больших глыбы, исходя паром,
а они были, да, одним домом, да, Земным Шаром…

Но на двух глыбах тоже жить можно, и живут люди,
лишь во сне помня о Земном Шаре, о былом чуде —

там в лучах солнца облака плыли и дожди лили,
под одним небом, на одном свете мы с тобой жили.

Стоят ворота, глухие к молящим глазам и слезам.

Откройся, Сезам!
Я тебя очень прошу — откройся, Сезам!
Ну, что тебе стоит,- ну, откройся, Сезам!
Знаешь, я отвернусь,
а ты слегка приоткройся, Сезам.
Это я кому говорю — «откройся, Сезам»?
Откройся или я тебя сам открою!
Ну, что ты меня мучаешь,- ну,
откройся, Сезам, Сезам!
У меня к тебе огромная просьба: будь любезен,
не можешь ли ты
открыться, Сезам?
Сезам, откройся!
Раз, откройся, Сезам, два, откройся, Сезам, три…
Нельзя же так поступать с человеком, я опоздаю,
я очень спешу, Сезам, ну, Сезам, откройся!
Мне ненадолго, ты только откройся
и сразу закройся, Сезам…

Стоят ворота, глухие к молящим глазам и слезам.

Вот Новодевичье кладбище,
прохлада сырой травы.
Не видно ни девочки плачущей,
ни траурной вдовы.

Опавшее золото луковиц,
венчающих мир мирской.
Твоей поэмы
рукопись —
за мраморной доской.

Урны кое-как слеплены,
и много цветов сухих.
Тут прошлое наше пепельное,
ушедшее в стихи.

Ушедшее,
чтоб нигде уже
не стать никогда, никак
смеющейся жизнью девушки
с охапкой цветов в руках.

Каждому из нас
страна иная
чем-то край родной напоминает.
Первый скажет:
этот снег альпийский
так же бел, как на Алтае, в Бийске.
А второй,—
что горы в дымке ранней
близнецы вершин Бакуриани.
Третий,—
что заснеженные ели
точно под Москвой после метели.

Ничего тут странного —
все это
просто та же самая планета.

И, наверно, в будущем мы будем
еще ближе
здесь живущим людям.

Гостиничные окна светятся.
Метель.
Пластинка радиолы вертится
для двух.
Метель. Вот налетит и сдвинется
отель.
Но держится за жизнь гостиница
всю ночь.
Не крыльями ли машет мельница
вокруг?
Не может ли и мне метелица
помочь?
Пустынны в Доббиако улицы —
метель!
А двое за столом целуются
всю ночь.

Жил да был
Телефон
Телефонович.
Черномаз
целиком,
вроде полночи.

От него
провода
телефонные,
голосами
всегда
переполненные.

То гудки,
то слова
в проволоке узкой,
как моя голова —
то слова,
то музыка.

Раз читал
сам себе
новые стихи я
(у поэта
в судьбе
есть дела такие).

Это лирика была,
мне скрывать
нечего —
трубка
вдруг
подняла
ухо гуттаперчевое.

То ли
ловкая трель
(это, впрочем, все равно),—
Телефон
посмотрел
заинтересованно.

Если
слово поет,
если
рифмы лучшие,
трубка
выше
встает —
внимательней слушает.

А потом уж —
дела,
разговоры
длинные…
А не ты ли
была
в те часы
на линии?..

Литера
«М»
высоко зажжена.
Молочный фонарь —
луна на кронштейне.
Наконец-то
сегодня
я и жена
Получили
подземное крещенье.
Шагом степенным
с нами
со всеми
идут по ступеням
рабочие семьи.
Едва отбелел
вестибюльный карниз,
жена говорит,
удивившись:
— Спускались-то мы
по лестнице
вниз,
а очутились,
по-моему,
выше!
Похоже,
что вскоре
начнут облака
с колонн
и балконов
свешиваться…
А зала
вся,
кэк стакан молока,
сияет
утренней
свежестью.
Плитки —
белевшая великолепь!
О них
говорить не устану —
хочется
плитку
намазать на хлеб
и смаковать,
как сметану.
Гнусили попы
в миганьи свечи
о страшной
подземной геенне,
И нету геенны!..
Сверкают лучи,
и станут сюда
приходить москвичи,
как на лекцию
о гигиене.
Тут можно взять
эстафетный разбег,
и света —
как солнца в мае,
такой развернули
подземный проспект —
здорово,
кто понимает!
Гуднул из туннеля
голос грудной,
и поезд
уверенно входит,
такой элегантный!
такой молодой!
одетый по лучшей моде.
От удивленья
глаза удлиня,
шепчу:
— Красотища какая!
толкаю жену,
а она меня,
а нас никто не толкает!
Двери —
глазам не верим,
руку забыли
ежели вы,
нежно сожмутся
двери —
такие они вежливые.
Гуднуло опять
хроматической медью,
в тоннеле отзвуки эха,
садимся —
едем,
если назвать это можно
«ехать».
/…/
Я этой
реальной
всеобщей прибылью
так горд,
так радостен,
так изумлен —
что, как хорошо б
на земле
нам бы ни было —
все-таки
скажешь:
— Хорошо под землей!

Хоть умирай от жажды,
хоть заклинай природу,
а не войдешь ты дважды
в одну и ту же воду.
И в ту любовь, которая
течет, как Млечный Путь,
нет, не смогу повторно я,
покуда жив, шагнуть.
А горизонт так смутен,
грозой чреваты годы…
Хоть вы бессмертны будьте,
рассветы,
реки,
воды!

Владимиру Маяковскому

Бой быков!
Бой быков!
Бой!
Бой!

Прошибайте
проходы
головой!

Сквозь плакаты,
билеты
номера —

веера,
эполеты,
веера!..

Бой быков!
Бой быков!
Бой!
Бой!

А в соведстве
с оркестровой трубой,
поворачивая
черный
бок,
поворачивался
черный
бык.

Он томился, стеная:
— Мм-му!..
Я бы шею отдал
ярму,
у меня перетяжки
мышц,
что твои рычаги,
тверды,-
я хочу для твоих
домищ
рыть поля и таскать
пуды-ы…

Но в оркестре гудит
труба,
и заводит печаль
скрипач,
и не слышит уже
толпа
придушенный бычачий
плач.

И толпе нипочем!
Голубым плащом
сам торреро укрыл плечо.
Надо брови ему
подчеркнуть еще
и взмахнуть
голубым плащом.

Ведь недаром улыбка
на губах той,
и награда ему
за то,
чтобы, ярче розы
перевитой,
разгорался
его задор:
— Тор
реа
дор,
веди
смелее
в бой!

Торреадор!
Торреадор!

Пускай грохочет в груди задор,
песок и кровь — твоя дорога,
взмахни плащом, торреадор,
плащом, распахнутым широко!..

Рокот кастаньетный — цок-там и так-там,
донны в ладоши подхлопывают тактам.
Встал торреадор, поклонился с тактом,-
бык!
бык!!
бык!!!

Свинцовая муть повеяла.
— Пунцовое!
— Ммм-у!
— Охейло!

А ну-ка ему, скорей — раз!
Бык бросился.
— Ммм-у!
— Торрейрос.

Арена в дыму. Парад — ах!
Бросается!
— Ммм-у…
— Торрада!

Беснуется галерея,
Тореро на…
— Ммм-у!..
— Оррейя!

Развеялась, растаяла
галерея и вся Севилья,
и в самое бычье хайло
впивается бандерилья.

И — раз,
и шпагой
в затылок
влез.

И красного черный ток,-
и птичьей стаей
с окружных мест
за белым платком
полетел платок.

Это:
— Ура!
— Браво!!
— Герой!!!
— Слава ему!
— Роза ему!

А бык
даже крикнуть не может:
ой!
Он
давится хриплым:
— Ммм-уу…
Я шею
хотел отдать
ярму,
ворочать
мышщ
шатуны,
чтоб жить
на прелом
его корму…
Мммм…
нет
у меня
во рту
слюны,
чтоб
плюнуть
в глаза
ему!..

Я пил парное далеко
тумана с белым небом,
как пьют парное молоко
в стакане с белым хлебом.

И я опять себе простил
желание простора,
как многим людям непростым
желание простого.

Так пусть святая простота
вас радует при встрече,
как сказанное просто так
простое: «Добрый вечер».