Стихи Александра Гитовича

Кто-то любит город, кто-то — горы,
Кто-то — шум, а кто-то тишину,
Тихий лес, или степей просторы,
Или моря синюю волну.

Я люблю — не ввязываясь в споры
Гром пирушки в полуночный час,
И леса, и города, и горы:
Я, друзья мои, богаче вас.

Ночь бродила в черной полумаске,
С азиатской саблей наголо, —
И тогда нас утешали сказки,
Где Добром одолевают Зло.

Взрослый день восходит в ясном свете.
И пока не наступила ночь,
Склонны мы забыть про сказки эти,
Что еще сумеют нам помочь.

Но кто сказал — с презренного похмелья,
Что сломан меч и продырявлен щит?
Молчит провал Аргинского ущелья,
Но память у поэта не молчит.

Его звезда горит в беззвездном мраке,
И он увидит, став на перевал,
Что не подымут голову дашнаки
И будет так, как Ленин завещал.

За то, что я не помнил ничего
две ночи напролет;
За темный омут сердца твоего,
за жар его и лед;

За то, что после, в ясном свете дня,
я не сходил с ума;
За то, что так ты мучила меня,
как мучилась сама;

За то, что можно, если вместе быть,
на все махнуть рукой;
За то, что помогла мне позабыть
о женщине другой;

За то, что жить, как ты со мной живешь,
не каждой по плечу,—
Пусть остальное только бред и ложь, —
я все тебе прощу.

Не все поймут, как мы к победе шли,
Преодолев злопамятные годы,
И отстояли честь родной земли
И знамя старой ленинской свободы.

И, продолжая непреклонный труд,
Мы связаны той клятвою орлиной,
Которую кощунственно зовут
Слепою верой или дисциплиной.

А тот,
Кто в искусстве своем постоянен,

Кто дерзок в раздумьях
И ереси прочей, —

Его никогда
Нe боялся крестьянин,

Его никогда
Не боялся рабочий.

Боялись его
Короли и вельможи,

Боялись попы,
Затвердившие святцы.

И если подумать,
То — господи боже! —

Его кое-где
И поныне боятся.

На чем я поставлю святую печать —
Чем буду гордиться и что завещать?

Чем будут хвалиться — другим не чета
Богатство мое и моя нищета?

Быть может, я старых друзей не берег
Быть может, мне это поставят в упрек

А может быть, то, что, надежды губя,
По мягкосердечью губил я себя?

Ни то ни другое и молвить нельзя —
Молчат, словно камни, враги и друзья

И только во сне померещится вдруг:
Себе самому-то — я враг или друг?

Ни печки жар, ни шутки балагура
Нас не спасут от скуки зимних вьюг.
Деревья за окном стоят понуро,
И человеку хочется на юг,

Чтобы сказать: «Конец зиме, каюк», —
И — да простит мне, грешному, цензура —
Отрыть на родине Кара-Дэмура
Давно закопанный вина бурдюк.

— Он в Эриване ждет, — сказал мне друг, —
И мы его, не выпустив из рук,
Допьем до дна: губа у нас не дура.

А выпьешь да оглянешься вокруг —
И счастлив будешь убедиться вдруг,
Что это жизнь, а не литература.

Трудись не покладая рук
Над тем, что нужно людям, —
Об остальном, любезный друг,
Тревожиться не будем.

Не будем думать в смертный час,
Когда придем к могиле,
О том, что каждого из нас
По-разному казнили.

Вздохнула утомленная земля
Под ветерком в блаженный час заката,
И сосны отдыхают, как солдаты,
Могучими ветвями шевеля.

А в озере, где рябь смутила воды,
Там отраженья воинов дрожат, —
Как будто рабский страх объял солдат
В меняющемся зеркале природы.

Для чего же лучшие годы
Продал я за чужие слова?
Ах, восточные переводы,
Как болит от вас голова!

Уж если говорить о переводах,
Которым отдал я немало лет,
То этот труд — как всякий труд — не отдых,
Но я о нем не сожалею, нет!

Он был моей свободою и волей,
Моею добровольною тюрьмой,
Моим блаженством и моею болью —
Сердечной болью, а не головной.

Пытаясь современными словами
Перевести восточный старый стих,
Я как бы видел древними глазами
Тревогу современников своих.

И так я сжился с опытом столетий,
Что, глядя на почтенных стариков,
Невольно думалось: ведь это дети —
Я старше их на столько-то веков!

В тихой роще, далеко от дома,
Где закат блаженно догорает,
Слышен голос песенки знакомой,
От которой сердце обмирает.

Но, внимая этой песне дальней,
Даже мудрецы поймут едва ли:
То ли птицы стали петь печальней,
То ли мы с тобой печальней стали.

За окном
Кипит работа, —

Здравствуй, дятел,
Старый друг!

Нездоровится мне
Что-то,

Дело валится
Из рук.

Вот бы мне
С такой любовью

Ладить
С жизнью трудовой,

Вот бы мне
Твое здоровье,

Золотой
Характер твой!

На пяти океанах любви
Нам встречались с тобой острова.
Где наивные ручьи
И по-детски вздыхала трава.

Сколько дней отдыхали мы там,
Сколько прожили на море лет,
Уплывая к таким берегам,
На которых спасения нет.