Стихи Александра Одоевского

Клубится чернь: восторгом безотчетным
Пылает взор бесчисленных очей;
Проходит гул за гулом мимолетным;
Нестройное слияние речей
Растет; но вновь восторг оцепенелый
Сомкнул толпы шумливые уста…
Не мрамор, нет! не камень ярко-белый,
Не хладная богини красота
Иссечена ваятеля рукою;
Но роскошь неги, жизни полнота;—
И что ни взгляд, то новая черта,
Скользя из глаз округлостью живою,
Сквозь нежный мрамор дышит пред толпою.
Все жаждали очами осязать
Сей чудный образ, созданный искусством,
И с трепетным благоговейным чувством
Подножие дыханьем лобызать.
Казалось им: из волн, пред их очами,
Всплывает Дионеи влажный стан
И вкруг нее сам старец-Океан
Еще шумит влюбленными волнами…
Сглянулись в упоеньи: каждый взгляд
Искал в толпе живого соучастья;
Но кто средь них? Чьи очи не горят,
Не тают в светлой влаге сладострастья?
Его чело, его покойный взор
Смутили чернь, и шепотом укор
Пронесся — будто листьев трепетанье.
«Он каменный!»— промолвил кто-то. «Нет,
Завистник он!»— воскликнули в ответ,
И вспыхнула гроза; негодованье,
Шумя, волнует площадь; вкруг него
Толпятся всё теснее и теснее…
«Кто звал тебя на наше празднество?»—
Гремела чернь. «Он пятна в Дионее
Нашел!»— «Ты богохульник!»— «Пусть резец
Возьмет он: он — ваятель!»— «Я — поэт».
И в руки взял он лиру золотую,
Взглянул с улыбкой ясной, и слегка
До звонких струн дотронулась рука;
Он начал песнь младенчески простую:

«Легкие хоры пленительных дев
Тихо плясали под говор Пелея;
Негу движений я в лиру вдыхал,
Сладостно пел Дионею.

В образ небесный земные красы
Слил я, как звуки в созвучное пенье;
Создал я образ, и верил в него,—
Верил в мою Дионею.

Хоры сокрылись. Царица ночей,
Цинтия томно на небо всходила;
К лире склонясь, я забылся… но вдруг
Замерло сердце: явилась

Дочь океана! Над солнцем Олимп
Светит без тени; так в неге Олимпа,
В светлой любви без земного огня
Таяли очи небесной.

Сон ли я видел? Нет, образ живой;
Долго следил я эфирную поступь,
Взор лучезарный мне в душу запал,
С ним — и мученье и сладость.

Нет, я не в силах для бренных очей
Тканью прозрачной облечь неземную;
Голос немеет в устах… но я весь
Полон Венеры небесной».

Как мирен океан! Заснул, и без движенья
Валы покоятся, как сонные борцы.
Когда пробудится борец тысячеглавый
И вскинет на себя сребристые венцы?

Он жизни ждет. Но нет, не дышит беспредельный,
Ровна, мертва, как степь, пустыня сонных вод,
И целый океан, без зыби, будто капля
Возносит в свод небес свой необъятный свод,

Когда повеет жизнь? И, свежими устами
Зефир касаясь волн, крылами зашумит,
И древний океан спросонья улыбнется,
И легким говором волна заговорит?

Когда повеет жизнь? Ты жаждешь дуновенья,
Тебе томителен невольный твой покой.
Для жизни созданный, для вечного волненья,
Ты мертвою, как раб, окован тишиной.

Твой необъятный труп лежит передо мною.
Но время мертвого покоя протекло,
И вновь усмешкою зазыблилось чело,
Блеснуло жизненной красою.

Заколебались небеса.
За полосою полоса
По морю быстро пробежала
И влагу сонную широко взволновала.

Повеял дух вечерних стран,
Вольнее дышит океан,
Что миг растет его дыханье.
И беспредельного объяло волнованье.

Отяжелел темнеющий обзор,
Весь опоясался грядами,
И мрачных волн, летучих гор
Неперерывными хребтами
Покрылось море; молний луч
Над океаном зазмеился,
Он кровью облил лоно туч
И в грудах бездны отразился.

За блеском блеск кровавый, горы вод
Бегут, горят в крови текучей.
Грохочет небо; гулкий свод
Повис над морем черной тучей.
То вспыхнет влага вся огнем,
Вся дикой жизнию заблещет,
То, как живая под ножом,
Она и стонет и трепещет.

На бурный ветер ветер набежал.
Из рук его он вырвал грозный вал
И зашумел победными крылами.
Боренье бурь завыло над водами.
Не устают воздушные борцы.
Смешались! В чудной пляске мир кружится,
И океан бежит во все концы,
По воле их и мечется и мчится.

Замолкните, ветры! борец не по вас
Зовет вас на битву. Он издал свой глас.
Он встанет, и небо наполнит собою,
И море утопчет воздушной стопою.

На крыльях бежит ураган.
От страха затих Океан,
Дрожит пред лицом Великана.
Могучий все бури пожрал,
И крепкой стопой утоптал
Седые валы океана.

Замолк. Настала тишина.
Чернеет небо над водою,
И за ленивою волною
С любовью ластится волна.

Сверкая, пенится безбрежная пучина,
Вокруг пустынных скал бездонная шумит.
И там, на теме их, могильный крест стоит.
Там смолкнул бурный глас иного Исполина.
Могучий дух все бури укротил,
Когда явился он в пылу грозы кровавой.
Едва дохнул на мир, и громоносной славой
Свободы голос заглушил.
Втоптал [он в прах] главы нестройного народа,
И в тучах и громах по миру полетел,
И замерла пред ним бессмертная свобода,
И целый мир оцепенел.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
[Я слышу войск бесчисленный (?)] восторг,
Победы радостные клики.
Цари! пред вами пал Великий.
Но кто из рук его вселенную исторг?
Он [нрзб.] крепкий дух; но молненное тело
На дальнем Севере во льдах оцепенело.

Он пал, вздохнул и снова поднял стан,
Но высохла навек руки могучей сила.
Вокруг высоких скал бушует океан,
На теме вырыта пустынная могила.

Глубокая настала тишина
В странах, усеянных могильными холмами.
Как благодатна брань! Всемирная война
Связала мир — сдружила племена,
Сроднила их под бранными шатрами.

Напрасно павший вождь царей
Для мира вынес гром цепей
Из бурь народного броженья.
Он своего не понял назначенья
И власть гранитную воздвигнул на песке.

Весь мир хотел он сжать в руке,
Но узами любви соединил народы,
И, увлекаемый таинственной судьбой,
Невольно вытоптал кровавою стопой
Высокий, тайный путь для будущей свободы.

Его уж нет. Костями бранных сил
Цари поля его покрыли,
И ружей блеск сквозь тучи пыли
Обратный путь в отчизну осветил!..

Во все концы летучий прах клубится;
Серея, тянутся сухие облака.
Теперь под ними войск широкая река,
И бесконечно серебрится.

На грозном приступе, в пылу кровавой битвы
Он нежной матери нигде не забывал;
Он имя сладкое сливал
Со словом искренней молитвы…
Опять увидеть взор очей,
Услышать радостные звуки,
Прижать к устам уста и руки
Любимой матери своей, —
Вот были все его желанья.
Уже минули дни страданья!
Ее опять увидел он;
Но дни минутные свиданья,
Но их взаимно-сладкий сон
Едва приснился им… и снова
Из-под семейственного крова
Он в край восточный полетел;
Восторгом взор еще горел;
Еще от сладкого волненья
Вздымалась радостная грудь;
И, не докончив сновиденья,
Уже он кончил жизни путь…
Когда в последний час из уст теснился дух,
Он вспомнил с горестью глубокой
О нежной матери, об узнице далекой, —
И с третьим именем потух.

На мосту стояла старица,
На мосту чрез синий Волхов;
Подошел в доспехах молодец,
Молвил слово ей с поклоном:
«Загадай ты мне на счастие,
Ворочусь ли через Волхов».
За Шелонью враны каркают,
Плачет в тереме невеста.
«Гой еси ты, красный молодец!
Есть одна теперь невеста,
Есть одна — святая София:
Обручись ты с ней душою,
Уберися честно ранами
И омойся алой кровью.
Обручися ты с невестою:
За Шелонью ляжь костями.
Если ж ты мечом не выроешь
Сердцу вольному могилы,
Не на вече, не на родину, —
А придешь ты на неволю!»

Трубы звучат за Шелонью-рекой:
Грозно взвевают московские стяги!
С радостным кликом Софии святой
Стала дружина — и полный отваги
Ринулся с берега всадников строй.
С шумом расхлынулись волны, вскипели;
Двинулась пена седая грядой.
Строи смешались, мечи загремели;
Искрятся молнии с звонких щитов,
С треском в куски разлетаются брони;
Кровь потекла… Разъяренные кони
Грудью сшибают и топчут врагов;
Стелются трупы на берег Шелони.
. . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . .
Кровью дымилося поле; стихал
В стонах прерывных и замер глас битвы.
Теплой твоей, о София, молитвы
Спас не услышит… и Новгород пал.

На мосту стояла старица,
На мосту чрез синий Волхов:
Не пройдет ли красный молодец
Чрез широкий синий Волхов?
Проезжало много всадников,
Много пеших проходило,
Было много изувеченных
И покрытых черной кровью.
Что ж? прошел ли добрый молодец?..
Не прошел он через Волхов.

Сначала он полком командовал гусарским,
Потом убийцею он вызвался быть царским,
Теперь он зубы рвет
И врет.