Стихи Эмиля Верхарна

Перевод Э. Линецкой

В те дни, когда мне жизнь была трудна
И стерегла в засаде злоба,
Явилась ты, как огонек радушный,
Чей луч зимою из окна
Струится в темноте на белизну сугроба.

Твоя душа средь ночи равнодушной
Меня коснулась — так легка,
Как теплая, спокойная рука.

Потом пришли и пониманье,
И нежность, и правдивость, и слиянье
Доверчиво протянутых ладоней,
В тиши, когда звезда зажглась на небосклоне.

Хотя растаял снег, хотя июньский зной
И в нас и над землей,
Как пламя вечное, пылает
И наши помыслы огнями устилает,

Хотя, рожденная неистовым желаньем,
Любовь — чудовищный цветок —
Пускает за ростком росток,
Не тронутая увяданьем, —
Но я, как встарь, гляжу на кроткий огонек,
Который засиял во тьме моих дорог.

Свинцовый день настал, — и слег я, тяжко болен
В бреду мерещилось: ушла былая страсть, —
Как солнце, в ночь теряющее власть,
Огонь любви погаснет, обезволен.

Цветы казались мне обманом небывалым.
Слепил глаза мне блеск сияющего дня.
И руки падали в томлении усталом.
Мне думалось: не любишь ты меня.

Как травы сорные, все спутались желанья,
Томили душу сразу холод, жар, —
Стремленья к жизни с жаждой умиранья
Смешались жадно в вихре диких чар…

Но ты утешила меня любви словами,
— Одной любви такая власть дана! —
Согрела сердце мне блаженными огнями…
Болезнь прошла. И спала пелена.

Я встал с постели бледный, истощенный, —
Противный всем, тебе одной был мил.
Ты принесла с улыбкою смущенной
Цветов, — и я набрался сил,

Дыша твоим горячим поцелуем,
И запахом лесов и зовами полей,
Что затаилися, подобно светлым струям,
Вдоль складок кофточки твоей.

Перевод В. Брюсова

Смерть себе спросила крови
Здесь, в трактире «Трех гробов»

Смерть уходит, на прилавке
Бросив черный золотой.
Кто попросит о прибавке?

«Вам на траур и на свечи!» —
Вышла, бросив золотой.

Смерть пошла, качая свечи,
Тихим шагом старика
Поискать духовника.

Вот кюре понес причастье,
Рядом — мальчик со звонком
— Слишком поздно! —
В дом,
Где уже царит несчастье,
Где уже закрыты окна.
Смерть себе спросила крови
И теперь пьяна!

«Матушка Смерть! Пощади, пощади!
Пей свой стакан не до дна!
Матушка Смерть! Погляди, погляди!
Наша мольба на ладонке видна!
Матери мы, деревенские тетки,
Как бесконечные четки,
Тянемся мы, без надежд бормоча,
В рваных платках, костылями стуча.
И отражаются в старческом взоре
Годы и горе.
Мы — снедь для могильных червей,
Цель для косы твоей!»

Полно вам, старухи!
Смерть— пьяна.
Капли крови, как вина,
Ей забрызгали колет,
Покрывающий скелет.
Пьяные на просьбы глухи.
Голова ее качается,
На плечах как шар катается.
Даром денег Смерть не бросит,
Что-нибудь за деньги спросит
Здесь, в трактире «Трех гробов»,
С бедняков.

«Матушка Смерть! Это мы, ветераны
(Много нас, много! Болят наши раны!),
Черные пни на просеке лесной,
Где ты гуляла когда-то с войной!
Знаем друг друга мы. В дыме и гуле
Ты нам была и видна и слышна:
Ты перед нами несла знамена,
Ядра катала и сыпала пули.
Гордая, строгая, виделась ты
На кругозоре гудящей мечты,
Быстро вставала на бой барабанов,
Первая в битву бросалась вперед…
Матушка Смерть! Наша слава! Оплот!
Выслушай нас, стариков ветеранов:
Нас огляди, сыновей не губя, —
Где малышам постоять за себя!»

Полно вам болтать без толку!
Разойдитесь втихомолку!
Что ей старый ваш костыль!
Смерть пьяна; сидит, качается,
Голова ее катается,
Как в дорожных рвах бутыль.
Ей катать бы бочки крови
По полям зеленой нови!
Посидев у вас в трактире,
Погулять желает в мире,
Посреди людских племен,
Под случайностью знамен!

«Матушка Смерть! Это я, богородица
Видишь, в короне своей золотой
Я на коленях стою пред тобой.
Я из часовни, с горы, богородица.
Вышла тебя попросить за село.
Тысячи лет уж прошло,
Как в мою душу скорбящую,
Перед крестом предстоящую,
Горе, как меч беспощадный, вошло.
Матушка Смерть, это я, богородица.
Жителям здешним дала я обет
Их защищать в дни несчастья и бед…
Вот и тебя умолять мне приходится…»

Матерь божья! И на слове
Благодарны мы тебе.
Только Смерть — как не в себе,
Снова хочет крови!
В отуманенном сознанье
У нее одно желанье…
Смерть пьяна!
Тихих просьб она не слышит!
Надоели ей
Руки матерей!
Смерть пьяна и злобой дышит:
Злость ее несется вскачь,
Словно мяч,
Через мост,
Из деревни на погост.

«Смерть! Это я, Иисус и твой царь!
Создал я сам тебя, древнюю, встарь,
Чтоб исполнялся закон
Вещей и времен.
Мои пригвожденные руки
Благословили последние муки.

Смерть! Я был мертв и воскрес.
Я — манна с небес.
На землю сошел я смиренно
Вернуть заблудших овец.
Я — твой царь и отец,
Я — мир вселенной!»

Череп к огню наклоня,
Смерть сидит у огня,
Пьет за стаканом стакан и качается,
Полузакрыв глаза,
Улыбается.

У господа — гром, а у Смерти — коса!
Хочет кто пить, так садись перед ней —
Всех угостит из бутылки своей,
Сколько вздумаешь пей,
Лишь не проси за детей, за внучат!
Каждый пьет на свой лад.

И Смерть пила, пила, пила;
Христос ушел — она не встала,
Подобной дерзостью немало
Смущая жителей села.
Но дни и дни, опять и вновь
(Как будто позабыв о мире),
Сидела Смерть у них в трактире
И в долг пила без счета кровь.

Потом, однажды утром, встала,
Худую клячу оседлала;
Ей на спину мешок взвалив,
Поехала в раздолье нив.

И к ней из каждой деревушки
Спешили матери-старушки,
Несли ей хлеба и вина,
Чтоб здесь не зажилась она;
Несли ей хлеба и свинины,
Большие с грушами корзины,
А дети роем — весь приход —
Несли ей мед.

Смерть странствовала много, много
По всем дорогам,
Уже без гнева и не строго
Оглядывая всех: она
Была пьяна.

На ней был рыжий плащ убогий
С блестящей пряжкой на отлет,
И с перьями колпак двурогий,
И сапоги, как для болот.
Ее заезженная кляча,
По грязным рытвинам маяча,
Тащилась медленно вперед.

И толпы шли за ней в тревоге,
Следя, как медлит на дороге
Хмельной и дремлющий костяк,
Ведущий к далям без зазренья
Свой темный ужас. Но не всяк
Мог слышать терпкий запах тленья
И видеть, как под платьем ей
Впивался, в сердце рой червей.

В наш молчаливый незабвенный час
Мы медленно проходим вешним садом, —
Пусть он цветет пленяющим нарядом.
Есть лучший сад, — и он в душе у нас.

Затем, что в нашем смехе и слезах
Спокойного уверенного счастья
Все краски яркие, горящие в цветах,
Все шопоты травы, шуршащей об участьи,

Все отблески воды, светящей своевластно
На голубом пруду, вся жажда чар
Румяных роз и лилий алострастных,
Весь солнца золотистый жар; —

Затем, что радость наша без предела
На празднике весны, чей лучезарен взгляд, —
Затем, что ясные слова признаний смело
Слетают с губ, и в воздухе горят…

О, говори еще!.. В неповторимый час
Прекрасный юный сад цветет в душе у нас.

Глаза твои, но летнему сияющие,
Пусть будут мне в земном пути
Виденьями добра, меня пленяющими.

Пусть наши души, безраздельно-обнимающиеся,
Оденут в золото мечты воспламеняющиеся.

Рука моя, на грудь твою склоненная,
Пусть будет на твоем пути
Эмблемою покоя углубленного.

Мы станем жить, как две молитвы звездно-тающие,
Одна к другой невозвратимо отлетающие.

И наши губы, так восторженно целующие,
Пусть станут нам в земном пути
Всесимволом всей жизни нас волнующей.

Перевод В. Давиденковой

Туман, как ватный ком, ложится
На всю округу. Он плотней
Вдоль окон, около дверей,
А над рекой — клубится.

Река медлительно впотьмах
Уносит трупов груз зловонный,
Луна — мертвец, похороненный
В каких-то дальних облаках.

И лишь на лодках, над пучиной,
В неверном свете фонарей,
Видны склоненных рыбарей
Дугою согнутые спины.

Еще с заката рыбаки,
Бог знает что ловя упорно,
В немую глубину реки
Свой невод погрузили черный.

А там, во мраке дна речного,
Людских скорбей и бед клубки
На жертву броситься готовы…
Их молча ловят рыбаки
И верят в правоту простых своих стараний,
В полночной темноте, в злокозненном тумане.

Как молот, бьет полночный звон,
Угрюмый голос похорон,
Срываясь с отдаленных башен;
Осенней ночью глух и страшен
Полночный звон.

Черны над речкой рыбаки…
Одета плоть их в странные лохмотья…
Со шляп убогих за воротники,
За каплей капля, весь туман окружный
Стекает дружно.

Деревни, онемев, стоят;
Закоченел лачужек ряд;
Немы орешника кусты,
С которых ветер снял листы.

Глуха, нема лесная тьма;
Ни звука, словно мир до края
Зола наполнила сырая.
И каждый, хоть нужна подмога,
Своим лишь делом занят строго,
Без помощи друзей, без слов,
И свой у каждого улов.

И первый тащит из воды
Рыбешку мелкую нужды;
Второй, беспечный, чужд заботам,
Болезней тину тянет переметом.
Тот вытряхнул из влажной снасти
Ему грозящее несчастье,
Тот видит в глубине сетей
Остатки совести своей.

Река, встречая дамб отпор,
Кипя, творя водовороты,
Течет, течет… — с которых пор? —
Туда, за горизонт заботы.
Как в черной коже, берега лежат,
Во мраке источая яд…
Туман, как вата клочковат,
Окутал хижин ближний ряд.

Ничто не дрогнет над ловцами,
И фонарей недвижных пламя
Пятнает, словно кровью ран,
Белесый войлочный туман.
И смерть и тишь гнетут свинцово
Ловцов безумия ночного.

Туманной мглой они от всех отъяты,
Бок о бок, но друг другу не видны…
И руки их истомлены,
И труд несет им лишь утраты.

О, если бы один позвал другого:
Быть может, утешеньем было б слово!

Но каждый с согнутой спиной,
Окоченев, сидит немой,
И возле каждого светильня искрой малой
Недвижно над водою встала.
Как сгустки тьмы они сидят,
И никогда их тусклый взгляд
Не поднимался за туманы,
Где небосвод горит, как жар,
И, полные магнитных чар,
Идут созвездий караваны.

Мученье черное — улов
У этих черных рыбаков.
Им нет, потерянным, числа;
Окутав, их сгубила мгла,
И звон ночной, осенний, похоронный
Льет ливнем над судьбой их монотонной.

Перевод Г. Чулкова

Под небом тоски и печали,
Где тучи к равнине припали,
Версты идут…
И туч бесконечных гряда
Влечется в небесной пустыне,
A версты идут по равнине
В безвестную даль, туда…

И высятся в селах над крышами башни;
Усталые люди идут вереницей, всегда —
От пашни до пашни.
Так люди блуждают, им отдыха нет, —
И стары, как путь, за плечами сто лет, —
Из равнины в равнину плетутся
Чрез былые года и навечно;
И обозы телег бесконечно
Впереди и за ними влекутся
К деревням, на ночлег —
Вереница телег…
И мучителен крик утомленных осей
В беспредельности дней и ночей.

Бесконечность равнин,
Как томительный сплин!

И в язвах — земля, на участки разбита,
Межами изрыта
Поля так печальны и фермы убоги,
И двери все настежь у самой дороги.
И кровлю гнилую — как будто корыто —
Ветер дырявит ударом неверным.
Ни травки зеленой, ни красной люцерны,
Ни зернышка хлеба, ни листьев, ни льна, ни ростка,
Так годы проходят — за веком века.
И клен у порога, грозою расколот,
В себе воплощает страданье и голод.

Равнина, равнина! Бледнее пустыни!
Всегда бесконечна — и прежде, и ныне…

И часто в лазури
Рождаются страшные бури;
И, кажется, молот
Колеблет времен коромысла,
Равняет ударами числа.

Ноябрь завывает в безумном тумане,
Как вечером волк на печальной поляне.
И сучья, и травы замерзли, несутся,
И листья в аллеях влекутся,
Ударами кто-то их гонит в канавы…
И там, на дорогах, распятья
Раскрыли во мраке объятья,
И будто растут и внезапно уходят,
При криках от страха, туда, где заходят
Кровавые зори.

И снова равнина; и снова равнина,
Где ужас блуждает, где вечно кручина!

Река отошла от своих берегов,
И волны не могут достигнуть лугов.
И в ложе реки — торфяные запруды
Дугой искривились. — Ненужные груды! —
Как почва, погибли и высохли воды;
И меж островов, от морской непогоды
В бухте закрытой — яростно молоты, пилы
Рушат и пилят стропила
Старых, гнилых кораблей.

Бесконечность равнин,
Как томительный сплин!

По колеям утомленных полей,
Траурных, жалких полей,
Шествует бедность в веках…

О равнина, равнина!
И птицы крылами ее бороздят,
Мелькая в небесных волнах,
С тоскою о смерти кричат.

О равнина, равнина!
Однообразна равнина, как злоба, и вечна;
И страна бесконечна,
Где бледное солнце, как голод, царит,
A на реке одинокой — вдали —
В водовороте кипит
Великое горе земли.

Перевод Э. Линецкой

Сегодня к нам, когда померк закат,
Явилась осень,
И на тропинках и в канавах
Ладони листьев ржавых
Беспомощно лежат, —
Хотя уже явилась осень,
Руками ветра шаря и шурша
В вершинах сосен,
И розы жаркие срезая не спеша
И бледность лепестков роняя у крыльца, —
Но от ее холодного дыханья
Нам нужно наши уберечь сердца.

Мы сядем к очагу воспоминанья,
И огоньки нам лица обагрят,
Мы сядем и к его теплу вдвоем
Руками и коленями прильнем.
Чтоб скрыться от печалей и утрат,
От увяданья чувств, горячих и живых,

От страха нашего, от нас самих, —
Мы к очагу прильнем, где память разожгла
Огонь, который не погасит мгла.

И если ливней паутины
И длинные полотна темноты
Окутают пруды, лужайки и кусты, —
Пусть осень, омрачившая равнины,
Минует потаенный сад,
Где наших мыслей, слитых воедино,
Шаги согласные звучат.

Наша да будет любовь источником всякого знанья.
Связано все нераздельно единой пылающей мыслью:
И набухание почки, цветенье цветка и увялость,
В выси кружащейся тающей птицы сверканья,
И наполняющий ужасом душу порывистый ветер,
Зло разоряющий гнезда на мшистой покатости крыши,
Бабочка, пьющая сердце цветка, и дрожанье
Трепетных листьев его от ласкающей боли,
Каждая грусть от потери и каждой надежды порывы…

Пусть охлаждает рассудок снегом спокойным и терпким
Эти стремления, сказкою вздорною их называя,
Что нам за дело!.. Ведь мы не хотим доказательств.
Знаменьям верим и добрым и ложным, и злым и правдивым.
Счастливы будем мы нашим ребяческим знаньем,
Только его неизбежным и верным считая.
Пусть мудрецы нас, замкнувшихся в круге, оставят!

Перевод Э. Линецкой

Прозрачна тень, и радужна заря.
С деревьев, где проснулись птицы,
Роса струится,
Цветы и травы серебря.

Так мягко день возник,
Так чист и хрупок воздух ранний,
Как будто в нем искрятся сотни граней.
Я слышу шелест крыл; я слушаю родник.

О, как глаза твои нежны и как блестящи,
Когда рассвета луч, неверный и скользящий,
Дробится в голубых прудах!
Как бьются жилки на твоих висках!

И сила жизни, радостной и страстной,
С дыханьем ветра и полей
В тебя врывается, как счастье, властно.

И, отступая перед ней,
Ты за руки меня берешь, скрывая дрожь,
И прижимаешь их все крепче, все сильней
К груди своей.

Перевод Валерия Брюсова

Ночь в небо зимнее свою возносит чашу.

И душу я взношу, скорбящую, ночную,
О, господи, к тебе, в твои ночные дали!
Но нет в них ничего, о чем я здесь тоскую,
И капля не падет с небес в мои печали.
Я знаю: ты — мечта! И все ж во мраке ночи,
Колени преклонив, тебе молюсь смиренно…
Но твой не внемлет слух, твои не видят очи,
Лишь о самом себе я грежу во вселенной.
О, сжалься, господи, над бредом и страданьем,
Я должен скорбь излить здесь, пред твоим молчаньем.

Ночь в небо зимнее свою возносит чашу.

Перевод Г. Шенгели

Всегда,
Дни, месяцы, года
И вновь года,
Сыны страны румяной, плодовитой
Впускали жадный свой укус
В огромный кус
Земных богатств, их волею добытый.
Им дивное чутье служило искони.
Они искусство брать и ждать прекрасно знали,
Что взято ими, никогда
Не выпускали.
Война. Они ее охотно принимали,
Под львами орифламм смыкая тяжкий строй,
Неповоротливый, упорный, как литой
Из стали.

Но был волшебно быстр взлет их ужасных рук,
Когда им было нужно вдруг
Меж ловких рыцарей, блиставших легкой броней

И смелостью французскою, схватить
За волосы победу и смирить,
Со счастием зажав в свои ладони,
И вознести, как Фландрию, ее
Ввысь, на горящее под солнцем острие
Их башен в бледном небосклоне.

Колокола, мычащие вдали.
Они в своих сердцах, как ярый гнев, несли,
И языков прокованные била
Их кулаков в себе таили силу.
А ненависть! Она в течение веков
Пылала в их душе у жарких очагов;
И сыновей они своих скликали,
Чтоб те увидели ее багряный жар
У очага семейного. Как дар
Они, целуя их, передавали
Им душу Фландрии и прадедов сердца,
Умевших ненавидеть до конца.

Почти молчали там, но мыслили согласно.

Был город укреплен; его богатства властно
От бережливости пылающей росли.
Там дыбились от каждого налога
И долгую борьбу, обдуманно и строго.
Вели
С несчетными и жадными врагами,
С баронами и королями,
Чьи золоченые гербы
Казались им какими-то когтями,

Впивающимися в их лбы.
Как жизнь, там защищали право.
Условья, договоры слева, справа
Сковали жизнь купцов
И жизнь ростовщиков.
Порты казались там открытыми домами,
Где продавали землю четвертями;
Там руки чуткие и зоркий луч зрачков
Ощупывали всё, там всё давало прибыль;
Там пользовались всем, безмолвие храня.
Запасы смол, и руд, и вин, рыча, звеня,
Одним давая жизнь, другим вещая гибель,
Вздымались властью там, откуда корабли
Стремили Фландрию во все концы земли.

О, войны, мятежи и заговоры!
За ними вольности пришли стопой нескорой,
Неспешной чередой.
Конечно, каждый цех хотел лишь за собою
Оставить все права, добытые борьбою;
И зависть, споров шум безжизненной листвой
Заплесневелою над буднями висели;
Но если вспыхивал общенародной цели
Сверкающий маяк, —
То все ткачи и кузнецы умели
В напор единый слить свой непреклонный шаг.
Они неслись в грозе и буре страсти
На ветхий дуб враждебной власти;
Вгрызался в корни бешеный топор,
Набат тяжелый правил шаг их гулкий,
И вдруг толпой кишели переулки,

И мчались, к площади, сжав кулаки,
Чернеющие кровью мясники.

Так, отдавая жизнь, чтоб из гранита воли
Воздвигнуть здание своей счастливой доли,
Фламандских буржуа крикливый грузный клир
Означил на гербе их расы —
Упрямой, крепкомясой —
Весь мир.

Перевод Ю. Корнеева

Я тот, чьи прорицанья страшны,
Как рев набата с башни.

Три савана, снегов белей,
Среди полей
Прошли походкою людей,

И каждый факел нес горящий,
И косу, и топор блестящий.

Но глаз увидел только мой,
Что над землей
Пылают небеса бедой.

Осуждены и всходы и поля, —
Напрасны слезы и мольбы, —
Грядет
Пора, когда себе зобы
Добычей воронье набьет.

Я тот, чьи прорицанья страшны,
Как рев набата с башни.

Плоды в садах гниют и распухают;
Побеги на ветвях,
Обугливаясь, отмирают;
Трава горит, и в закромах
Ростки пускает семя;
Все лживо: солнце, тучи, время.
Отравлены равнины, и над ними
Закат, в огне и серном дыме,
Махает крыльями своими.
Под тихий свод церквей
Походкою людей,
Сплоченных волею одною,
Входили саваны чредою,
И все, кто в храме был,
Не находя в молитве сил,
Бежали прочь, потупив взор.
Но только в голове моей
С тех пор
Всегда звучат, гремят раскаты
Безумно бьющего набата.

Я тот, чьи прорицанья страшны,
Как рев набата с башни.

Напрасно станут лбы и руки
Стучаться в грудь судьбы, продля
Еще на много лет борьбу и муки.

Пощады нет у ней:
Осуждены и всходы и поля.

Кто скажет мне, когда они умрут?
А вдруг воскреснет день, когда,
Как в прежние года,
Под светлым небом будет хлеб наградой
За древний труд?

Но забегать вперед не надо.

И мимо саваны проходят,
Снегов белей,
И говорят в тиши полей
Друг с другом языком людей.

Перевод Г. Шенгели

В пурпурной мгле лесов и багреце болот
Огромный вечер там, в пустых полях, сгнивает,
Руками цепких туч шар солнца зажимает,
Выдавливая кровь в зеленый небосвод.

О, время пышное, когда октябрь ленивый
Уходит не спеша в убранстве золотом,
Меж гроздьев рдеющих и яблок, ветерком
И светом нежимых среди усталой нивы, —

Уже в последний раз перед зимой. Полет
Тяжелых воронов? Он будет. Но покуда
Листвы червонное пусть пламенеет чудо.
Брусники светлый жар сухую землю жжет.

Лес руки вытянул с их смуглыми листами,
С их звучной бронзою туда, в ток синевы,
Смешалась свежесть вод с дыханием айвы,
И остро пахнет мхом, травою и цветами.

И тихий, светлый пруд, как в зеркале, таит
Под кружевом берез, под черным дубом старым
Луну, которая встает огромным шаром
И, как созревший плод, меж тонких туч висит.

Вот как бы умереть — о сладкое мечтанье! —
В прибое царственном цветов и голосов;
Для глаза — золото и пурпур вечеров,
Для мозга — зрелых сил и жизни нарастанье.

Как слишком пышный цвет, о тело, умереть!
Отяжелев, как он, уйти из жизни бедной!
Была бы смерть тогда мечтою всепобедной,
И нашей гордости не суждено б терпеть.

О, тело! Умереть, как осень, умереть!

Перевод Е. Полонской

Здесь пели иволги, дрозда звучал напев,
Деревья старые, встав двадцатью рядами,
Подъяли ветви ввысь, этаж за этажами,
С апрельским солнышком опять помолодев.

Побеги, чувствуя живительный нагрев,
Как будто клейкими покрылись леденцами,
И пчелы медленно летали над цветами;
Коровы по траве брели, отяжелев.

Ложилась поутру, в лучах зари сверкая,
На яблони роса пахучая, густая,
Полдневный зной листву в дремоту погружал,

А к вечеру, когда пылало солнце в тучах,
Лучи блестели так среди ветвей могучих,
Как будто бы огонь по хворосту бежал.