Дня нет уж 0 (0)

Дня нет уж… За крыльями Ночи
Прозрачная стелется мгла,
Как легкие перья кружатся
Воздушной стезею орла.

Сквозь сети дождя и тумана
По окнам дрожат огоньки,
И сердце не может бороться
С волной набежавшей тоски,

С волною тоски и желанья,
Пусть даже она — не печаль,
Но дальше, чем дождь от тумана,
Тоска от печали едва ль.

Стихов бы теперь понаивней,
Помягче, поглубже огня,
Чтоб эту тоску убаюкать
И думы ушедшего дня,

Не тех грандиозных поэтов,
Носителей громких имен,
Чьи стоны звучат еще эхом
В немых коридорах Времен.

Подобные трубным призывам,
Как парус седой кораблю,
Они наполняют нас бурей,—
А я о покое молю.

Мне надо, чтоб дума поэта
В стихи безудержно лилась,
Как ливни весенние хлынув,
Иль жаркие слезы из глаз,

Поэт же и днем за работой,
И ночью в тревожной тиши,
Всем сердцем бы музыку слушал
Из чутких потемок души…

Биенье тревожное жизни
Смиряется песнью такой,
И сердцу она, как молитва,
Несет благодатный покой.

Но только стихи, дорогая,
Тебе выбирать и читать:
Лишь музыка голоса может
Гармонию строф передать.

Ночь будет певучей и нежной,
А думы, темнившие день,
Бесшумно шатры свои сложат
И в поле растают, как тень.

Сон невольника 0 (0)

Истомленный, на рисовой ниве он спал.
Грудь открытую жег ему зной;
Серп остался в руке,— и в горячем песке
Он курчавой тонул головой.
Под туманом и тенью глубокого сна
Снова видел он край свой родной.

Тихо царственный Нигер катился пред ним,
Уходя в безграничный простор.
Он царем был опять, и на пальмах родных
Отдыхал средь полей его взор.
И, звеня и гремя, опускалися в дол
Караваны с сияющих гор.

И опять черноокой царице своей
С нежной лаской глядел он в глаза,
И детей обнимал — и опять услыхал
И родных и друзей голоса.
Тихо дрогнули сонные веки его,—
И с лица покатилась слеза.

И на борзом коне вдоль реки он скакал
По знакомым, родным берегам…
В серебре повода,— золотая узда…
Громкий топот звучал по полям
Средь глухой тишины,— и стучали ножны
Длинной сабли коню по бокам.

Впереди, словно красный кровавый платок,
Яркокрылый фламинго летел;
Вслед за ним он до ночи скакал по лугам,
Где кругом тамаринд зеленел.
Показалися хижины кафров,— и вот
Океан перед ним засинел.

Ночью слышал он рев и рыкание льва,
И гиены пронзительный вой;
Слышал он, как в пустынной реке бегемот
Мял тростник своей тяжкой стопой…
И над сонным пронесся торжественный гул,
Словно радостный клик боевой.

Мириадой немолчных своих языков
О свободе гласили леса;
Кличем воли в дыханье пустыни неслись
И земли и небес голоса…
И улыбка и трепет прошли по лицу,
И смежилися крепче глаза.

Он не чувствовал зноя; не слышал, как бич
Провизжал у него над спиной…
Царство сна озарила сиянием смерть,
И на ниве остался — немой
И безжизненный труп: перетертая цепь,
Сокрушенная вольной душой.

Стрела и песня 0 (0)

Стрелу из лука я пустил
Не знал я, где она упала;
Напрасно взор за ней следил,
Она мелькнула и пропала.

На ветер песню бросил я:
Звук замер где-то в отдаленьи…
Куда упала песнь моя
Не мог сказать я в то мгновенье.

Немного лет спустя, потом
Стрела нашлась, в сосне у луга,
Свою же песню целиком
Нашел я в теплом сердце друга.

Эванджелина 0 (0)

Вступление

Темен девственный лес. Шумящие сосны и кедры,
Мохом обросшие, в темно-зеленых своих одеяньях,
Словно друиды стоят, величаво и скорбно вещая,
Словно певцы в старину, с бородами седыми по пояс.
Слышно, как неподалеку грохочет прибой океана,
Низким горестным гулом вторя стенанию леса.
Темен девственный лес. Но где же сердца, что здесь бились
И трепетали, как лань при звуках спешащей погони?
Где под соломенной кровлей дома поселенцев акадских,
Жизнь которых текла не спеша, как река среди леса, —
Вместе с земными тенями образ небес отражая?
Стены разрушены, нивы заглохли, и люди исчезли,
Словно рассеяны бурей осенней, взвивающей в воздух
Прах и листья, чтоб их унести и развеять над морем.
Ныне от славной деревни Гран-Прэ лишь преданье осталось.
Если вы верите в силу любви терпеливой и долгой,
Если вы верите свято в преданность женского сердца,
Слушайте грустную повесть, звучащую в шелесте сосен,
Слушайте Быль о Любви в Акадии, крае счастливых.

Часть первая

I

В благословенной Акадии, на берегах бухты Минас,
В уединенной тиши посреди плодородной долины
Скрылась деревня Гран-Прэ. Луга, простираясь к востоку,
Имя давали селенью и тучные пастбища стаду.
Дамбы, насыпанные руками крестьян, преграждали
Путь бушующим волнам прилива; но в должное время
Шлюзы впускали море гулять по зеленой равнине.
К югу и к западу были сады и широкие нивы —
Льна и злаков посевы; а к северу — лесом заросший
Горный массив Бломидон поднимался; там, на вершинах
Тучи свои расставляли шатры, и морские туманы
Вниз глядели, не смея спуститься к счастливой долине,
Где, средь угодьев своих, лежала деревня акадцев.
Срублены были дома в ней из кедра и крепкого дуба —
Так, как крестьяне в Нормандии строили испокон века.
Крыши двускатные, сильно вперед выдаваясь,
Дверь защищали от ливней и тень у порога давали.
Там, вечерами, когда заходящее летнее солнце,
Свет последний даря, золотило вертушки на крышах,
Женщины в белоснежных чепцах и передниках пышных —
Алых, зеленых и синих — сидели за пряжей, готовя
Лен для ткацких станков, чей стук, из домов раздаваясь,
С ровным жужжанием прялок сливался и с девичьем пеньем.
С важностью сельский священник по улице шел, и детишки
Игры свои прерывали, когда он протягивал руку,
Чтобы благословить их, — и робко ее целовали.
Жены и девы вставали с его приближеньем, усердно
Кланяясь пастырю. С поля домой возвращались мужчины;
Солнце гасло, и сумрак густел над землей. С колокольни
Благовест проникновенно звучал, и над каждою крышей
Как фимиам, воскуряемый к небу, струей поднимался
Дым голубой очага, как символ довольства и мира.
Так в простоте и любви акадские жили крестьяне,
Жили в любви они к богу и людям, не зная ни страха
Перед тираном, ни зависти, этой проказы республик.
Не было нужды у них в замках и засовах. Жилища
Вечно стояли открыты, как и сердца их владельцев;
Самый богатый там жил как бедняк, самый бедный — в достатке.
Чуть в стороне от деревни Гран-Прэ, ближе к Минасской бухте,
Располагались ферма и дом старика Бенедикта
Беллефонтена; и с ним жила, управляя хозяйством,
Дочь его, Эванджелина, краса и гордость округи.
В семьдесят зим своих бодр и силен еще был старый фермер.
Крепок и статен, как дуб, осыпанный хлопьями снега,
Седоволосый, смуглый лицом, как дубовые листья.
Дивно была хороша она, дева семнадцати весен;
Очи ее чернели, как ягоды дикого терна,
Но не кололи, — а мягко лучились приветливым светом
Из-под каштановых прядей; и все в ней отрадой дышало.
Ах, как была прелестна она в знойный полдень июля,
Возле жнецов появляясь с крынкой домашнего пива!
Или в воскресное утро, когда деревенская церковь
Звоном торжественным воздух кропила, как пастырь духовный
Веткой иссопа кропит прихожан после праздничной службы, —
Как была хороша она, проходя по деревне
С четками и Псалтырем, в белой нормандской наколке,
В синем платье, с серьгами старинными, что по наследству
Переходили от матери к дочери сквозь поколенья!
Но поистине ангельской прелестью и красотою
Вся светилась она после исповеди, безмятежно
Возвращаясь домой с благодатью господнею в сердце.
Словно небесная музыка, мимо она проходила.
Дом Бенедикта стоял на широком холме возле моря —
Прочный, из брусьев дубовых построенный; и сикомора
Возле порога росла, вьюнком оплетенная цепким.
Вход и веранда украшены были нехитрой резьбою;
Тропка отсюда вела через сад и в лугах исчезала.
Под сикоморой стояли ульи с двускатною кровлей —
Вроде тех, что у пыльных Европы дорог укрывают
Ящик для бедных или же статую Девы Марии.
Ниже по склону холма был глубокий и чистый колодец
С темной замшелой бадьей — и колода, где лошади пили.
С севера, дом от ветров защищая, толпились амбары,
Хлев, конюшня и двор, где лежали старинные плуги;
Блеяли овцы в овчарне; а рядом, в пернатом серале,
Важно выхаживал толстый индюк и петух кукарекал,
Как в старину, когда Петр, услыхав его, горько заплакал.
Полные сеном амбары стояли, как маленький город;
Крепкие лестницы их, под укрытьем широких карнизов,
Наверх вели, в благовонные житницы, полные хлеба.
Тут же была голубятня, откуда любви воркованье
Вечно неслось; а флюгера, под ветром вращаясь,
Пели песню свою о превратностях и переменах.
Так в мире с богом и с ближними жил, не ведая горя,
Старый фермер акадский с милою Эванджелиной.
Многие парни, когда она в церкви склонялась в молитве,
Глаз от нее не могли оторвать, как от некой святыни;
Счастьем было руки ее или одежды коснуться!
Часто поклонники в благоприязненном мраке
К двери являлись ее и, замерев в ожиданье,
Сердце пытались унять, чтобы громко оно не стучало;
Или, во время престольного праздника, в пляске веселой
Руку ее, осмелев, пожимали, шепча торопливо
Нежных признаний слова, растворявшихся в музыке танца.
Но лишь один Габриэль был девушке мил и любезен,
Юный сын кузнеца Лаженесса Базиля, который
Был уважаем весьма в деревне Гран-Прэ и в округе;
Ибо во все времена, у всех племен и народов
Было всегда ремесло кузнеца в особом почете.
Дружбу водили давно Базиль с Бенедиктом. Их дети
Сызмальства вместе росли, как брат и сестра; преподобный
Фелициан, исполнявший в приходе и роль педагога,
Грамоте вместе учил их по книге святых песнопений.
Но, лишь допет был псалом и урок ежедневный затвержен.
Быстро дети бежали в кузницу дяди Базиля.
Там, застыв у дверей, они восхищенно смотрели,
Как, в коленях зажав коня вороного копыто,
Ловко он гвозди вбивал, а рядом обод тележный,
Словно огненный змей, свивался в кольцо среди углей.
Часто в осенних потемках, когда снаружи казалось,
Будто бы кузница брызги огня рассыпает сквозь щели,
Сидя в тепле, возле горна, следили они за работой
Шумных мехов, и когда их пыхтенье стихало
И, пробежав по золе, гасли искорки, —дети смеялись
И говорили, что это — монашки, входящие в церковь.
Часто зимою на санках с горы они мчались стрелою
И далеко, разогнавшись, катились по снежной равнине,
К шумным птенцам забирались под крышу амбара, надеясь
Камешек тот отыскать, который с берега моря
Ласточка в клюве приносит, чтоб зренье вернуть своим крошкам;
Камешек этот волшебный найти — большая удача!
Быстро годы промчались, и дети уж больше не дети.
Юношей стал Габриэль с лицом веселым, как утро,
С неунывающим взглядом, решительным и отважным.
Женщиной стала она в желаньях своих и надеждах.
«Солнцем Святой Евлалии» звали ее — по примете,
Что это солнце сулит садоводам обилие яблок;
Мужу в дом принесет она, думали, счастье и радость,
Щедрое солнце любви и детишек румяные лица.

II

Вновь подоспела пора, когда ночи длинней и прохладней,
И ослабевшее солнце вступило под знак Скорпиона.
Птиц перелетные стаи неслись по свинцовому небу
От берегов ледовитых к теплым полуденным странам.
Собран был урожай; в лесу непокорном деревья
С ветром сентябрьским боролись, как с ангелом божьим Иаков.
Признаки все предвещали суровую, долгую зиму.
Пчелы, предвидя нужду, свои переполнили ульи,
И звероловы-индейцы зимы ожидали студеной,
Судя по лисьему меху, на редкость густому в ту осень.
Вслед за ненастной порой настало то славное время,
Что богомольные фермеры звали «всесвятское лето».
Светом волшебным наполнился воздух; и облик природы
В свежести детской предстал и чистоте первозданной.
Мир царил на земле, и в тревожную грудь океана Успокоенье сошло.
Все звуки смешались в единой Чудной гармонии; шум детворы, петушиное пенье,
Крик пролетающих птиц, голубей воркованье на крышах —
Все звучало как нежный призыв; и огромное солнце
С лаской взирало на землю сквозь золотые туманы;
Каждое древо в лесу, одевшись в наряд яркоцветный —
Алый, багряный иль желтый, сверкало в росистых подвесках,
Словно платан, наряженный Ксерксом в шелка и алмазы.
Вот наступил час покоя, отдохновенья и мира.
День остыл и погас, и сумрак вечерний на небо
Первую вывел звезду. Коровы, домой возвращаясь,
Землю месили копытами и, прижимаясь друг к другу,
Жадно вдыхали ноздрями хмельную вечернюю свежесть.
Первой, звеня бубенцами, с ленточкой яркой на шее,
Белая телочка Эванджелины шагала степенно,
Словно гордясь красотою своей и любовью хозяйки.
Вслед за стадом пастух отару пригнал с побережья;
Блеяли сытые овцы; сторожевая собака
С важным, внушительным видом бежала за ними, пушистым
Рьяно махая хвостом, и, бросаясь то влево, то вправо,
В кучу сгоняла отбившихся и торопила отставших;
Эта собака была защитником спящей отары
В темные ночи, когда в лесу волчий вой раздается.
Позже всех, уже при луне, возвратились телеги
С влажных покосов, груженные доверху сеном душистым.
Весело кони заржали, сверкая росою на гривах,
И закачались на спинах у них деревянные седла
Ярких расцветок, и кисточки алые заколыхались,
Словно цветущей алтеи пышно-тяжелые гроздья.
Мирно стояли коровы, доверив набухшее вымя
Ловким пальцам доярок; и равномерно о днища
Звонких ведер стучали бурливые белые струйки.
Вновь донеслись со двора мычанье скота, всплески смеха,
Эхом подхвачены между сараев, — и снова умолкли.
Створы амбарных дверей затворились со скрипом протяжным,
И прогремели засовы. Потом тишина наступила.
У очага в своем кресле в тот вечер сидел старый фермер,
Глядя, как струйки огня, треща, пробегали по сучьям,
Словно враги по горящему городу. А за спиною
Тень его исполинская зыбко качалась по стенам,
Вздрагивала, и кривлялась, и в темных углах пропадала.
Гномы резные со спинки дубового кресла смеялись
В бликах пламени, и оловянные миски на полках
Вспыхивали, как щиты ополченья, готового к бою.
Что-то он напевал потихоньку — старинную песню
Или рождественский гимн, который отцы его пели
Встарь, среди яблонь нормандских и на виноградниках Сены.
Рядом Эванджелина сидела за пряжей льняною;
Ткацкий станок в углу дожидался ее терпеливо,
Молча: педаль не скрипела, и бойкий челнок был недвижен;
Только крутящейся прялки жужжанье, подобно волынке,
Сопровождало обрывки тех песен, что пел старый фермер.
И, как во время церковной службы, когда умолкает
Хор, в тишине раздается с амвона священника голос, —
Так же, в паузах песни, часы равномерно стучали.
Вдруг шаги донеслись, и, привычною сдвинут рукою,
Стукнул засов деревянный, и дверь повернулась на петлях.
Сразу узнал Бенедикт походку соседа Базиля,
И по тому, как сердце внезапно забилось, узнала
Эванджелина, кого он привел с собой. «Здравствуй, дружище! —
Радостно фермер воскликнул. — Ну что же ты стал у порога?
Ближе садись к очагу, без тебя твое место пустует;
Трубку свою и табак, как всегда, найдешь ты на полке;
Нравится мне любоваться сквозь вьющийся дым этой трубки —
Или же кузни —лицом твоим добрым, румяным и круглым,
Точно луна, что мерцает над жатвой в осеннем тумане».
Вот что ответил на это кузнец, широко улыбаясь
И у огня занимая свое любимое место:
«Счастлив ты, Бенедикт! Всегда у тебя наготове
Шутка и песня; ты бодр неизменно, когда остальные
Злых предчувствий полны и бед неизбежных страшатся, —-
Словно тебе каждый день подзову найти выпадает!»
И, чуть помедлив, чтоб взять принесенную Эванджелиной
Трубку и раскурить ее от уголька, он продолжил:
«Четверо суток стоят англичане на якоре в бухте,
Жерла пушек своих с кораблей на деревню направив.
Что за цель у них — неизвестно. Но есть приказанье
Всем завтра утром собраться в церкви, где будет объявлен
Важный рескрипт королевский. Увы! Ждать хорошего трудно.
Много мрачных догадок сегодня тревожит акадцев».
Но отвечал Бенедикт: «Быть может, совсем не враждебна
Цель, что сюда привела корабли англичан. Может статься,
В Англии — неурожай из-за долгих дождей или засух,
Голод у них, а у нас трещат закрома от избытка».
«Люди в деревне толкуют иное, — качнув головою,
Молвил в сомненье кузнец и со вздохом тяжелым добавил: —
Луисбург и Бо-Сежур не забыты, и Порт-Рояль тоже.
Многие в лес из деревни бегут и, в тени его скрывшись,
Ждут с замиранием сердца, что завтрашний день уготовит.
Ты ведь знаешь: оружье недавно у нас отобрали,
Только крестьянские косы остались да молот кузнечный».
Фермер ему отвечал с улыбкою невозмутимой:
«Жить без оружья спокойней среди своих стад и угодий;
Здесь, под мирной защитою дамб, осаждаемых морем,
Мы целей, чем в форту, под обстрелом вражеских пушек.
Друг мой, забудь опасенья! Да не омрачится тревогой
Этот вечер благой; ведь сегодня — день обрученья.
Выстроен дом и амбар. Для молодых постарались
Плотники, вышло на славу! Распахана пустошь у дома;
Сеном амбары полны, кладовые — запасами на год.
Старый Рене Леблан уже и контракт заготовил;
Скоро он явится; счастье детей — разве это не радость?»
Возле окна с женихом своим стоя, Эванджелина
Нежно зарделась при этих словах отца. Но внезапно
Скрипнула дверь, и почтенный нотариус тут появился.

III

Словно весло, обветшавшее в долгой борьбе с океаном,
Гнут, но не сломлен годами казался нотариус сельский.
Пряди желтые, в цвет кукурузных метелок, спускались
С двух сторон высокого лба, и очки роговые,
Сидя верхом на носу, выражали глубокую мудрость.
Двадцать детей породил он, и сотня внучат на колено
К деду взбирались, играя часами его на цепочке.
В пору войны он четыре мучительных года томился
В старой французской тюрьме, обвиняемый в «дружбе с врагами».
Стал осмотрительней к старости он и мудрей, но по сути
Прост оставался душой, не лукав и по-детски доверчив.
Все любили его; но особенно дети, которым
Он рассказывал сказки о Ла-Гару, страшном волке,
О домовых, что ночами водят коней к водопою,
И о невинном Летише, о некрещеном младенце,
Что обречен был, как дух-невидимка, скитаться по свету;
Также о том, как в сочельник коровы беседуют в стойлах,
Как лихорадку лечить пауком, заключенным в скорлупку,
О четырехлепесткового клевера свойствах волшебных, —
Словом сказать, обо всем, что хранит деревенская мудрость.
Встав при его появленье и вытряхнув пепел из трубки,
«Здравствуй, папаша Леблан! — воскликнул кузнец. — Ты ведь знаешь
Все пересуды, какие ведутся ныне в деревне;
Что ты нового скажешь: с чем прибыли к нам англичане?»
Скромно, достойно ответил на это нотариус сельский:
«Много я сплетен слыхал, только проку в них, кажется, мало;
Мне ничего достоверно про цель англичан неизвестно.
Впрочем, в недобрых намереньях трудно мне их заподозрить;
Мы ведь мирно живем, — за что причинять нам обиду?»
«Боже правый! — вскричал, не сдержавшись, кузнец раздраженный. —
Да неужель нам гадать: за что, почему и откуда?
Несправедливости ныне кругом; и кто сильный, тот правый!»
Но, не смутясь его пылом, ответил нотариус сельский:
«Правда у бога одна, и правда всегда торжествует;
Вспомнил я кстати рассказ, которым не раз утешался
Я в темнице, когда арестантом сидел в Порт-Рояле».
То был любимый рассказ старика, повторяемый часто,
Если он слышал, как люди на несправедливость роптали.
«В некоем городе древнем (каком — я сейчас не припомню)
Посередине площади высилась на постаменте
Статуя бронзовая Правосудья, сжимавшая твердо
В левой руке весы, в правой — меч, в знак того, что навеки
Вознесено правосудье в законах и в сердце народа.
Даже птицы там в чашах весов свои гнезда свивали,
Не опасаясь меча, сверкавшего грозно на солнце.
Но с течением лет развратились понятья и нравы.
Власть подменила закон, и сильный железной рукою
Слабого стал притеснять. И случилось, что в доме вельможи
Нитка жемчужин пропала, и в том обвинили служанку —
Девочку, что сиротою жила в этом доме богатом.
Суд неправый да скорый обрек ее казни; и кротко
Встретила смерть она возле бронзовых ног Правосудья.
Но, едва вознеслась душа ее чистая к небу,
Страшный гром прогремел, разразилась над городом буря,
Молнии гневный удар из рук Правосудия выбил
Чаши тяжелых весов и сбросил со звоном на землю.
Тут и увидели все сорочье гнездо в углубленье
Чаши и в стенке гнезда — вплетенную нитку жемчужин».
Молча дослушал кузнец, но казалось, что этим рассказом
Не был он убежден и лишь возразить затруднялся.
Мысли его застыли в складках лица, как зимою
Пар застывает на стеклах причудливым, резким узором.
Эванджелина меж тем засветила настольную лампу
И оловянную кружку наполнила доверху темным
Пивом домашним, что славилось крепостью и ароматом.
Сам же нотариус, вынув чернильный прибор и бумаги.
Твердой рукою вписал имена жениха и невесты,
Возраст и дату, размеры приданого точно означив.
Все, как должно, законным порядком свершил и покончил.
В нижнем углу печать оттиснул большую, как солнце.
Тут же на стол из кожаной сумки выложил фермер
Вознагражденье тройное в серебряной звонкой монете.
Сельский нотариус встал, благословил нареченных,
Поднял заздравную кружку и выпил до дна за их счастье.
После губы степенно отер, поклонился и вышел,
У очага в молчаливом раздумье хозяев оставив.
Вскоре, по обыкновению, вынесла Эванджелина
Доску для шашек. Игра началась. Старики, раззадорясь,
Вместе смеялись над промахом каждым и каждой удачей —
Цепь ли кому удавалось прорвать или дамку поставить.
В это время поодаль, в сумраке ниши оконной,
Нежно шептались влюбленные, глядя, как месяц восходит
Над океаном седым и серебряной мглою долины.
Так миновал этот вечер. В девять часов с колокольни
Звон раздался — сигнал для тушенья огней; и тотчас же
Гости, простившись, ушли. И в доме покой воцарился.
Долго, долго еще звучали слова расставанья
В памяти Эванджелины, отрадой ее наполняя.
Вот уж прикрыт был золою жар в очаге, и неспешно
Вверх по дубовым ступенькам шаги отца проскрипели.
Вскоре и девушка двинулась наверх бесшумной стопою,
Озарена в темноте ореолом лучистого света,
Словно не лампа в руках, а сама она счастьем сияла.
Вот очутилась она в простой своей девичьей спальне
С белыми занавесями на окнах, с высоким комодом,
Где на просторных полках лежали, сложены в стопки,
Шерсть домотканая и полотно — все ее рукоделье,
То приданое, что драгоценней коров и баранов, —
Верный знак, что невеста прилежною будет хозяйкой.
Вскоре сделалась лампа ненужною, ибо потоки
Мягкого лунного света, вливаясь в окно, затопили
Спальню — и сердце Эванджелины волной всколыхнули.
Ах, несказанно прекрасна была она в лунном сиянье,
Ножками стоя босыми на светлом полу своей спальни!
Ведать не ведалось ей, что в эту минуту средь сада
Медлил влюбленный впотьмах, прикован к ее силуэту.
Но про него она думала; и непонятной печалью
Сердце ее омрачалось порой, как скользящею тенью
Месячный диск в небесах затмевался на миг. Но бесследно
Таяла грусть, когда из-за мглистого полога тучи
Вновь выплывала Луна — и какая-то звездочка следом,
Как Измаил, что с Агарью ушел от шатров Авраама.

IV

Радостно солнце наутро в лучах разлилось над деревней,
Радостным блеском сверкнуло над волнами Минасской бухты.
Где корабли англичан раскачались под бризом.
Жизнь уже пробудилась в Гран-Прэ, и труд многошумный
Сотнями рук стучал в золотые ворота рассвета.
С ферм соседних и хуторов, со всей сельской округи
Шел беспечный народ, принаряженный, словно на праздник.
Шутки, приветствия, оклики, радостный смех молодежи
В воздухе ярком звенели. С полей и лугов отдаленных
По неприметным тропинкам, по следу телеги на дерне
Новые группы крестьян подходили, сливаясь друг с другом.
Вскоре, задолго до полдня, все звуки работы в деревне
Смолкли. Толпою заполнились улицы. Люди сидели
Возле дверей на скамейках, смеясь и болтая под солнцем.
Стал каждый дом бесплатной харчевней, открытой любому;
Ибо у этих простых людей, живущих как братья,
Все было общим, и с ближним делиться им было в привычку
Но Бенедиктов дом казался гостеприимней
Всех остальных: ведь была там хозяйкою Эванджелина;
Ласковой речью она привечала, и слаще был вдвое
Кубок, который с улыбкою гостю она подносила.
Прямо под небом, в саду, еще аромат сохранившем
Снятых плодов золотых, раскинулся пир обрученья.
Там под навесом в тени сидели — священник почтенный,
Честный нотариус, и Бенедикт, и Базиль добродушный.
Неподалеку, где яблочный пресс и пчелиные ульи,
Расположился Мишель-музыкант, не стареющий сердцем.
Быстро водил он смычком, и его поседелые кудри
По сторонам разлетались от ветра, и очи сверкали,
Словно горящие уголья, если сдунуть с них пепел.
Весело пел старик под хриплый мотив своей скрипки
«Tous les Bourgeois de Charte»[1] и «La Carillon de Dunkerque»[2],
Такт отбивая усердно ногой в башмаке деревянном.
Весело, весело вместе старые и молодые —
Даже и дети меж ними — в танце задорном кружились
Между деревьями сада и вниз, по зеленому склону.
Самой прекрасной была там из девушек Эванджелина,
Был Габриэль среди юношей самым красивым и статным.
Так это утро прошло. Но вот прогремел с колокольни
Звучной меди призыв, и бой барабанный разнесся.
Вскоре наполнилась церковь мужчинами. Женщины ждали
Их во дворе, украшая надгробья для них дорогие
Яркой осенней листвой и свежею хвоей из леса.
Гордо прошел мимо них отряд корабельной охраны
К Двери храма. Ударила резкая дробь барабана,
Гулким эхом отпрянув от потолка и оконниц;
Смолкла тревожная дробь, и тяжелые двери закрылись;
И в тишине ожидали люди, о чем им объявят.
Вышел вперед офицер и, став на ступени алтарной,
Поднял в руке высоко рескрипт с королевской печатью:
«Собраны вы согласно Его Величества воле;
Милостив был он и добр; но чем вы ему отплатили —
Пусть вам совесть подскажет! Природный мой нрав и характер
Не соответствует миссии этой суровой; но должен
Выполнить я порученье свое. Вот вам воля монарха:
Ваши земли, жилища, равно как и скот всевозможный,
Ныне отходят короне, а сами вы подлежите
Переселенью в другие края. Да сподобит господь вас
Жить там честно и верноподданно, в мире и счастье!
Пленными я объявляю вас ныне согласно приказу!»
Как в безмятежный полдень летнего солнцестоянья
Вдруг разражается буря и с неба свергается страшный
Град, побивая посевы крестьян, барабаня по окнам,
Застя солнце и с крыши охапки соломы срывая,
Скот заставляя мычать и метаться в тесном загоне, —
Так на акадцев обрушилось страшное это известье.
Оторопели они поначалу, но через мгновенье
Шум прокатился по церкви, ропот печали и гнева —
Громче и громче — и вдруг все бешено ринулись к двери.
Тщетны были попытки прорваться, и взрывы проклятий
Храм святой сотрясли, и над морем голов возмущенных
Выросла вдруг кузнеца Базиля фигура, как в бурю
Мачты обломок, взлетевший на гребень ревущего вала.
Побагровев от ярости, громко и дико вскричал он:
«Хватит покорствовать злобе! Долой английских тиранов!
Смерть солдатне, посягнувшей на наши поля и жилища!»
Он продолжал бы еще, но жестокий удар наотмашь
Речь кузнеца оборвал и на пол его опрокинул.
В самый разгар суматохи и яростного возмущенья
Дверь алтаря отворилась и Фелициан преподобный
Вышел к толпе прихожан и, важно сойдя по ступеням,
Поднял спокойную руку, повелевая умолкнуть
Шуму и крикам, и так он к пастве своей обратился —
Голосом низким и звучным, мерным торжественным тоном,
Словно часов отчетливый бой после звона набата:
«Что с вами, дети мои? Или вас обуяло безумье?
Сорок лет неустанно трудился я здесь между вами,
Словом и делом уча взаимной любви и терпенью!
Это ль плоды моих бдений, горячих молитв и усердья?
Так ли вы скоро забыли любви христианской уроки?
Или хотите вы дом оскорбить милосердного бога
Диким буйством и ненавистью сердец распаленных?
Се — наш Спаситель распятый на вас терпеливо взирает!
Видите, сколько в очах его кротости и состраданья!
Слышите, губы его тихо шепчут: «Отец мой, прости им!»
Так повторим же молитву его пред лицом нечестивцев,
Скажем теперь по примеру Христову: «Отец наш, прости им!»
Немногословен был старца укор, но глубоко проник он
В души людей и слезы раскаянья вызвал у многих.
И покорились они и сказали: «Отец наш, прости им!»
Час вечерней службы настал; и затеплились свечи
На алтаре, и священника голос звучал вдохновенно,
И не одними губами — сердцами ему отзывались
Люди, и «Аве Мария» звучало, и с жаркой молитвой
Души их ввысь устремлялись, как Илия, к небу всходящий.
Злое известье меж тем разнеслось по деревне, и всюду
Плакали жены и дети и горем делились друг с другом.
Долго стояла Эванджелина у двери отцовой,
Правой рукой заслоняя глаза от закатного солнца,
Что, уходя, заливало деревню таинственным светом
И золотило крестьянские крыши и в окнах пылало.
В доме застелен был стол белоснежною скатертью длинной,
А на столе — белый хлеб и в мисках мед ароматный,
Пиво в кувшинах и ломти овечьего свежего сыра;
Старого фермера кресло на месте почетном стояло.
Долго ждала Эванджелина; уж тени деревьев
Длинными полосами легли над росистой долиной.
Ах! тяжелей были тени, что сердце ее омрачали;
Но над полями души ее веяло благоуханье
Чистое: кротость, любовь, надежда и долготерпенье.
Вот, позабыв о себе, она поспешила в деревню,
Чтобы хоть взглядом, хоть словом ободрить горюющих женщин —
В час, когда усталость детей и заботы хозяйства
Их торопили домой по стемневшим полям возвращаться.
Вот и солнце зашло, сокрыв золотым покрывалом
Светлый свой лик, — как пророк, сошедший с вершины Синайской.
Этой порою у церкви бродила Эванджелина
В сумерках. Все было тихо. Напрасно она ожидала
Возле дверей и окон, слушая и замирая.
И, не сдержась, «Габриэль!» — она позвала. Но молчали
Мертвых склепы, и склеп, заключивший живых, был беззвучен.
Вот возвратилась она к опустевшему дому отцову.
Тлел огонь в очаге, на столе ждал нетронутый ужин.
Призраки страха бродили средь необитаемых комнат.
Грустно ее шаги прозвучали по лестнице темной.
В спальню вошла. Слышно было, как дождь безутешный
Громко шуршал за окном в увядшей листве сикоморы.
Молния вспыхнула вдруг, и грохот раскатистый грома
Ей подтвердил, что над миром есть судия правосудный.
О справедливости неба ей вспомнилось, и отлетела
Скорбь от сердца, и мирно до света она продремала.
________________________
Примечания:
[1] — «Все граждане Шартра» (фр.).
[2] — «Дюнкеркский перезвон» (фр.).

V

Солнце четырежды круг свой прошло; и вот наступило
Пятое утро, и бодро петух прогорланил над фермой.
Вскоре по нивам желтеющим длинной унылой чредою
С ферм окрестных и с хуторов к побережью морскому
Жены акадские двинулись, скарб свой везя на телегах
И на родные жилища назад озираясь, доколе
Их не скрыли совсем холмы и извивы дороги.
Рядом дети бежали и звонко волов понукали,
Схваченную второпях в руке зажимая игрушку.
К устью реки Гасперо собирались они; там у моря
Груды крестьянских пожитков лежали кругом в беспорядке.
Целый день между берегом и кораблями сновали
Лодки, и целый день из деревни ходили телеги.
К вечеру ближе, когда уже солнце клонилось к закату,
Громко от церкви донесся рокочущий звук барабанов.
Все толпой устремились туда. Вдруг церковные двери
Распахнулись, и вышла охрана, а следом, угрюмо,
Но спокойно шагая, акадцы плененные вышли.
Как пилигримы в тяжелом и долгом пути на чужбине
Песни поют, забывая усталость свою и тревоги.
Так, распевая, спускались фермеры вниз по дороге
К берегу моря под взглядами жен и детей несмышленых.
Юноши шли впереди и, слив голоса воедино,
Пели торжественный гимн католических миссионеров:
«Кроткое сердце Христово! Неистощимый источник!
Дай нам терпенья и наши сердца укрепи своей верой!»
А старики, проходя, и женщины, став у дороги,
Вместе священный псалом затянули, и птиц щебетанье
Вторило им с поднебесья, как пение душ отлетевших.
Молча, спокойно ждала у обочины Эванджелина,
Не ослабевшая в скорби, но твердая в час испытаний.
Молча ждала, пока средь идущих не разглядела
Бледное, мужественное лицо своего Габриэля.
Слезы заполнили ей глаза, и, рванувшись навстречу,
Руки милому сжала она и, прильнув, прошептала:
«О Габриэль! Будь спокоен! Ведь если мы любим друг друга,
Верь, ничто нас не сможет сломить, никакие напасти!»
Так говорила ему, улыбаясь; и вдруг замолчала,
Ибо отца своего увидела в это мгновенье.
Боже, как он изменился! Потухли глаза, и румянец
Щеки покинул, и поступь стала тяжелой от горя.
Но с улыбкой она обвила его шею руками,
Нежностью кроткой своей и любовью стараясь утешить.
Так они к берегу моря двигались шествием скорбным.
Там беспорядок царил, суета и волненье отплытья.
Спешно грузились тяжелые шлюпки, и в суматохе
Жены теряли мужей, и матери вдруг — слишком поздно! —
Замечали, как дети их с берега тянут к ним руки.
Так Габриэль и Базиль на разных судах оказались
В час, когда Эванджелина с отцом оставались на суше.
До половины погрузка еще не дошла, как стемнело,
Солнце зашло, и шумливо спешащие волны отлива
Вдаль умчались, оставив на берегу обнаженном
Мусор моря, влажные водоросли и ракушки.
Здесь, за чертою отлива, возле телег и пожитков,
Вроде цыганского табора иль войскового бивака _
После боя, под бдительнои стражей англииских конвойных, —
Расположились на ночь бездомные семьи акадцев.
Вспять отступил океан к провалам своим глубочайшим,
Камни катая по дну, рассыпая гремучую гальку,
И далеко среди суши оставил он шлюпки матросов.
Вот и вечер настал, и с пастбищ стада возвратились;
В воздухе сладко повеяло их молока ароматом;
Низко и долго мычали они у ворот своей фермы,
Тщетно ждали знакомой руки, облегчающей вымя.
Тихо было на улицах: ни колокольного звона,
Ни огонька из окна, ни кудрявого дыма над крышей.
На берегу тем временем жарко костры разгорелись,
Сложенные из обломков, что море швырнуло на сушу.
Хмурые лица виднелись впотьмах; доносились порою
То голоса мужчин и женщин, то плач ребятишек.
Шел от костра к костру, как будто от дома до дома,
Честный священник, неся утешение людям — как Павел
Тем, кого бросила буря на берег пустынный Мелита.
Так подошел он туда, где Эванджелина сидела
Вместе с отцом, и в дрожащих отблесках света увидел
Старца лик — изможденный, тусклый, пустой и бесстрастный,
Как циферблат без стрелок на старых часах запыленных.
Тщетно Эванджелина старалась его приободрить,
Тщетно поесть предлагала; он неотрывно и немо
Опустошенным взором глядел на мерцавшее пламя.
«О Бенедикт!» — прошептал негромко священник — и больше
Вымолвить он не сумел ничего: переполнилось сердце
Жалостью острой, и замерло

Песнь о Гайавате 0 (0)

Песнь о Гайавате по главам

Вступление

Если спросите — откуда
Эти сказки и легенды
С их лесным благоуханьем,
Влажной свежестью долины,
Голубым дымком вигвамов,
Шумом рек и водопадов,
Шумом, диким и стозвучным,
Как в горах раскаты грома? —
Я скажу вам, я отвечу:

«От лесов, равнин пустынных,
От озер Страны Полночной,
Из страны Оджибуэев,
Из страны Дакотов диких,
С гор и тундр, с болотных топей,
Где среди осоки бродит
Цапля сизая, Шух-шух-га.
Повторяю эти сказки,
Эти старые преданья
По напевам сладкозвучным
Музыканта Навадаги».

Если спросите, где слышал,
Где нашел их Навадага, —
Я скажу вам, я отвечу:
«В гнездах певчих птиц, по рощам,
На прудах, в норах бобровых,
На лугах, в следах бизонов,
На скалах, в орлиных гнездах.

Эти песни раздавались
На болотах и на топях,
В тундрах севера печальных:
Читовэйк, зуек, там пел их,
Манг, нырок, гусь дикий, Вава,
Цапля сизая, Шух-шух-га,
И глухарка, Мушкодаза».

Если б дальше вы спросили:
«Кто же этот Навадага?
Расскажи про Навадагу», —
Я тотчас бы вам ответил
На вопрос такою речью:

«Средь долины Тавазэнта,
В тишине лугов зеленых,
У излучистых потоков,
Жил когда-то Навадага.
Вкруг индейского селенья
Расстилались нивы, долы,
А вдали стояли сосны,
Бор стоял, зеленый — летом,
Белый — в зимние морозы,
Полный вздохов, полный песен.

Те веселые потоки
Были видны на долине
По разливам их — весною,
По ольхам сребристым — летом,
По туману — в день осенний,
По руслу — зимой холодной.
Возле них жил Навадага
Средь долины Тавазэнта,
В тишине лугов зеленых.

Там он пел о Гайавате,
Пел мне Песнь о Гайавате, —
О его рожденье дивном
О его великой жизни:
Как постился и молился,
Как трудился Гайавата,
Чтоб народ его был счастлив,
Чтоб он шел к добру и правде».

Вы, кто любите природу —
Сумрак леса, шепот листьев,
В блеске солнечном долины,
Бурный ливень и метели,
И стремительные реки
В неприступных дебрях бора,
И в горах раскаты грома,
Что как хлопанье орлиных
Тяжких крыльев раздаются, —
Вам принес я эти саги,
Эту Песнь о Гайавате!

Вы, кто любите легенды
И народные баллады,
Этот голос дней минувших,
Голос прошлого, манящий
К молчаливому раздумью,
Говорящий так по-детски,
Что едва уловит ухо,
Песня это или сказка, —
Вам из диких стран принес я
Эту Песнь о Гайавате!

Вы, в чьем юном, чистом сердце
Сохранилась вера в бога,
В искру божью в человеке;
Вы, кто помните, что вечно
Человеческое сердце
Знало горести, сомненья
И порывы к светлой правде,
Что в глубоком мраке жизни
Нас ведет и укрепляет
Провидение незримо, —
Вам бесхитростно пою я
Эту Песнь о Гайавате!

Вы, которые, блуждая
По околицам зеленым,
Где, склонившись на ограду,
Поседевшую от моха,
Барбарис висит, краснея,
Забываетесь порою
На запущенном погосте
И читаете в раздумье
На могильном камне надпись,
Неумелую, простую,
Но исполненную скорби,
И любви, и чистой веры, —
Прочитайте эти руны,
Эту Песнь о Гайавате!

Трубка мира

На горах Большой Равнины,
На вершине Красных Камней,
Там стоял Владыка Жизни,
Гитчи Манито могучий,
И с вершины Красных Камней
Созывал к себе народы,
Созывал людей отвсюду.

От следов его струилась,
Трепетала в блеске утра
Речка, в пропасти срываясь,
Ишкудой, огнем, сверкая.
И перстом Владыка Жизни
Начертал ей по долине
Путь излучистый, сказавши:
«Вот твой путь отныне будет!»

От утеса взявши камень,
Он слепил из камня трубку
И на ней фигуры сделал.
Над рекою, у прибрежья,
На чубук тростинку вырвал,
Всю в зеленых, длинных листьях;
Трубку он набил корою,
Красной ивовой корою,
И дохнул на лес соседний,

От дыханья ветви шумно
Закачались и, столкнувшись,
Ярким пламенем зажглися;
И, на горных высях стоя,
Закурил Владыка Жизни
Трубку Мира, созывая
Все народы к совещанью.

Дым струился тихо, тихо
В блеске солнечного утра:
Прежде — темною полоской,
После — гуще, синим паром,
Забелел в лугах клубами,
Как зимой вершины леса,
Плыл все выше, выше, выше, —
Наконец коснулся неба
И волнами в сводах неба
Раскатился над землею.

Из долины Тавазэнта,
Из долины Вайоминга,
Из лесистой Тоскалузы,
От Скалистых Гор далеких,
От озер Страны Полночной
Все народы увидали
Отдаленный дым Покваны,
Дым призывный Трубки Мира.

И пророки всех народов
Говорили: «То Поквана!
Этим дымом отдаленным,
Что сгибается, как ива,
Как рука, кивает, манит,
Гитчи Манито могучий
Племена людей сзывает,
На совет зовет народы».

Вдоль потоков, по равнинам,
Шли вожди от всех народов,
Шли Чоктосы и Команчи,
Шли Шошоны и Омоги,
Шли Гуроны и Мэндэны,
Делавэры и Могоки,
Черноногие и Поны,
Оджибвеи и Дакоты —
Шли к горам Большой Равнины,
Пред лицо Владыки Жизни.

И в доспехах, в ярких красках, —
Словно осенью деревья,
Словно небо на рассвете, —
Собрались они в долине,
Дико глядя друг на друга.
В их очах — смертельный вызов,
В их сердцах — вражда глухая,
Вековая жажда мщенья —
Роковой завет от предков.

Гитчи Манито всесильный,
Сотворивший все народы,
Поглядел на них с участьем,
С отчей жалостью, с любовью, —
Поглядел на гнев их лютый,
Как на злобу малолетних,
Как на ссору в детских играх.

Он простер к ним сень десницы,
Чтоб смягчить их нрав упорный,
Чтоб смирить их пыл безумный
Мановением десницы.
И величественный голос,
Голос, шуму вод подобный,
Шуму дальних водопадов,
Прозвучал ко всем народам,
Говоря: «О дети, дети!
Слову мудрости внемлите,
Слову кроткого совета
От того, кто всех вас создал!

Дал я земли для охоты,
Дал для рыбной ловли воды,
Дал медведя и бизона,
Дал оленя и косулю,
Дал бобра вам и казарку;
Я наполнил реки рыбой,
А болота — дикой птицей:
Что ж ходить вас заставляет
На охоту друг за другом?

Я устал от ваших распрей,
Я устал от ваших споров,
От борьбы кровопролитной,
От молитв о кровной мести.
Ваша сила — лишь в согласье,
А бессилие — в разладе.
Примиритеся, о дети!
Будьте братьями друг другу!

И придет Пророк на землю
И укажет путь к спасенью;
Он наставником вам будет,
Будет жить, трудиться с вами.
Всем его советам мудрым
Вы должны внимать покорно —
И умножатся все роды,
И настанут годы счастья.
Если ж будете вы глухи, —
Вы погибнете в раздорах!

Погрузитесь в эту реку,
Смойте краски боевые,
Смойте с пальцев пятна крови;
Закопайте в землю луки,
Трубки сделайте из камня,
Тростников для них нарвите,
Ярко перьями украсьте,
Закурите Трубку Мира
И живите впредь как братья!»

Так сказал Владыка Жизни.
И все воины на землю
Тотчас кинули доспехи,
Сияли все свои одежды,
Смело бросилися в реку,
Смыли краски боевые.
Светлой, чистою волною
Выше их вода лилася —
От следов Владыки Жизни.
Мутной, красною волною
Ниже их вода лилася,
Словно смешанная с кровью.

Смывши краски боевые,
Вышли воины на берег,
В землю палицы зарыли,
Погребли в земле доспехи.
Гитчи Манито могучий,
Дух Великий и Создатель,
Встретил воинов улыбкой.

И в молчанье все народы
Трубки сделали из камня,
Тростников для них нарвали,
Чубуки убрали в перья
И пустились в путь обратный —
В ту минуту, как завеса
Облаков заколебалась
И в дверях отверстых неба
Гитчи Манито сокрылся,
Окружен клубами дыма
От Йокваны, Трубки Мира.

Четыре ветра

«Слава, слава, Мэджекивис!» —
Старцы, воины кричали
В день, когда он возвратился
И принес Священный Вампум
Из далеких стран Вабассо —
Царства кролика седого,
Царства Северного Ветра.

У Великого Медведя
Он украл Священный Вампум,
С толстой шеи Мише-Моквы,
Пред которым трепетали
Все народы, снял он Вампум
В час, когда на горных высях
Спал медведь, тяжелый, грузный,
Как утес, обросший мохом,
Серым мохом в бурых пятнах.

Тихо он к нему подкрался,
Так подкрался осторожно,
Что его почти касались
Когти красные медведя,
А горячее дыханье
Обдавало жаром руки.
Осторожно снял он Вампум
По ушам, по длинной морде
Исполина Мише-Моквы;
Ничего не услыхали
Уши круглые медведя,
Ничего не разглядели
Глазки сонные — и только
Из ноздрей его дыханье
Обдавало жаром руки.

Кончив, палицей взмахнул он,
Крикнул громко и протяжно
И ударил Мише-Мокву
В середину лба с размаху,
Между глаз ударил прямо!

Словно громом оглушенный,
Приподнялся Мише-Моква,
Но едва вперед подался,
Затряслись его колени,
И со стоном, как старуха,
Сел на землю Мише-Моква.
А могучий Мэджекнвис
Перед ним стоял без страха,
Над врагом смеялся громко,
Говорил с пренебреженьем:

«О медведь! Ты — Шогодайя!
Всюду хвастался ты силой,
А как баба, как старуха,
Застонал, завыл от боли.
Трус! Давно уже друг с другом
Племена враждуют наши,
Но теперь ты убедился,
Кто бесстрашней и сильнее.
Уходите прочь с дороги,
Прячьтесь в горы, в лес скрывайтесь!
Если б ты меня осилил,
Я б не крикнул, умирая,
Ты же хнычешь предо мною
И свое позоришь племя,
Как трусливая старуха,
Как презренный Шогодайя».

Кончив, палицей взмахнул он,
Вновь ударил Мише-Мокву
В середину лба с размаху,
И, как лед под рыболовом,
Треснул череп под ударом.
Так убит был Мише-Моква,
Так погиб Медведь Великий,
Страх и ужас всех народов.

«Слава, слава, Мэджекивис! —
Восклицал народ в восторге. —
Слава, слава, Мэджекивис!
Пусть отныне и вовеки
Ветром Запада он будет,
Властелином над ветрами!»
И могучий Мэджекивис
Стал владыкой над ветрами.
Ветер Западный оставил
Он себе, другие отдал
Детям: Вебону — Восточный,
Шавондази — теплый Южный,
А Полночный Ветер дикий
Злому дал Кабибонокке.

Молод и прекрасен Вебон!
Это он приносит утро
И серебряные стрелы
Сыплет, сумрак прогоняя,
По холмам и по долинам;
Это Вебона ланиты
На заре горят багрянцем,
А призывный голос будит
И охотника и зверя.

Одинок на небе Вебон!
Для него все птицы пели,
Для него цветы в долинах
Разливали сладкий запах,
Для него шумели реки,
Рощи темные вздыхали,
Но всегда был грустен Вебон;
Одинок он был на небе.

Утром раз, на землю глядя,
В час, когда спала деревня
И туман, как привиденье,
Над рекой блуждал, белея,
Он увидел, что в долине
Ходит дева — собирает
Камыши и длинный шпажник
Над рекою по долине.

С той поры, на землю глядя,
Только очи голубые
Видел Вебон на рассвете:
Как два озера лазурных,
На него они смотрели,
И задумчивую деву,
Что к нему стремилась сердцем,
Полюбил прекрасный Вебон:
Оба были одиноки,
На земле — она, он — в небе.

Он возлюбленную нежил
И ласкал улыбкой солнца,
Нежил вкрадчивою речью,
Тихим вздохом, тихой песней,
Тихим шепотом деревьев,
Ароматом белых лилий.
К сердцу милую привлек он,
Ярким пурпуром окутал —
И она затрепетала
На груди его звездою.
Так доныне неразлучно
В небесах они проходят:
Вебон, рядом Вебон-Аннонг —
Вебон и Звезда Рассвета.

В ледяных горах, в пустыне,
В царстве кролика, Вабассо,
В царстве вечной снежной вьюги,
Обитая Кабибонокка.
Это он осенней ночью
Разрисовывает листья
Краской желтой и багряной,
Это он приносит вьюги,
По лесам шипит и свищет,
Покрывает льдом озера,
Гонит чаек острокрылых,
Гонит цаплю и баклана
В камыши, в морские бухты,
В гнезда их на теплом юге.

Вышел раз Кабибонокка
Из своих чертогов снежных
Меж горами ледяными,
Устремился с воем к югу
По замерзшим, белым тундрам.
И, осыпанные снегом,
Волоса его — рекою,
Черной, зимнею рекою
По земле за ним струились.

В тростниках, среди осоки,
На замерзших, белых тундрах
Жил там Шингебис, морянка.
Одиноко в белых тундрах
Проводил он зиму эту:
Братья Шингебиса были
В теплых странах Шавондази.

И вскричал Кабибонокка
В лютом гневе: «Кто дерзает
Презирать Кабибонокку?
Кто осмелился остаться
В царстве Северного Ветра,
Если Вава и Шух-шух-га,
Если дикий гусь и цапля
Уж давно на юг умчались?
Я пойду к его вигваму,
Я очаг его разрушу!»

И пришел во мраке ночи
Ко врагу Кабибонокка.
Он намел сугробы снега,
Завывал в трубе вигвама,
Потрясал его свирепо,
Рвал дверные занавески.
Шингебис не испугался,
Шингебис его не слушал!
В очаге его играло
Пламя яркое, и рыбу
Ел он с песнями и смехом.

Ворвался тогда в жилище
Дикий, злой Кабибонокка;
Шингебис, от стужи вздрогнул
В ледяном его дыханье,
Но по-прежнему смеялся,
Но по-прежнему пел громко;
Он костер поправил только,
Чтоб костер горел светлее,
Чтоб кидало пламя искры.

И с чела Кабибонокки,
С кос его в снегу холодном
Стали падать капли пота,
Как весною каплет с крыши
Иль с ветвей болиголова.
Побежденный этим жаром,
Раздраженный этим пеньем,
Он вскочил и из вигвама
В поле бросился, шагая
По рекам и по озерам:
На борьбу над белой тундрой
Вызывал врага коварно.

Но без страха, без боязни
Вышел Шингебис на битву;
До рассвета он боролся
С Ветром Северным над тундрой,
До утра когтями бился
Шингебис с Кабибоноккой.
И без сил Кабибонокка
Отступил в свои, владенья,
Со стыдом бежал по тундрам
В царство кролика, Вабассо,
А за ним все раздавались
Хохот, песни и насмешки.

Шавондази, тучный, сонный,
Обитал на дальнем юге,
Где в дремотном блеске солнца
Круглый год царило лето.
Это он шлет птиц весною,
Шлет к нам ласточку, шлет Шошо,
Шлет Овейсу, трясогузку,
Опечи шлет, реполова,
Гуся, Ваву, шлет на север,
Шлет табак душистый, дыни,
Виноград в багряных гроздьях.

Дым из трубки Шавондази
Небеса туманит паром,
Наполняет негой воздух.
Тусклый блеск дает озерам,
Очертанья гор смягчает,
Веет нежной лаской лета
В теплый Месяц Светлой Ночи,
В Месяц Лыж зимой холодной.

Беззаботный Шавопдази!
Лишь одно узнал он горе,
Лишь одну печаль изведал.
Раз, смотря на север с юга,
Далеко в степных равнинах
Он увидел утром деву,
Деву с гибким, стройным станом,
Одинокую в равнинах.
Был на ней наряд зеленый,
И как солнце были косы.

День за днем потом смотрел он,
День за днем вздыхал он страстно,
День за днем все больше сердце
Разгоралось в нем любовью
К деве нежной, златокудрой.
Но ленив и неподвижен
Был беспечный Шавондази,
Да, ленив и слишком тучен:
К милой он пойти все медлил,
Он сидел, вздыхая страстно,
И все только любовался
Златокудрой девой прерий.

Наконец однажды утром
Увидал он, что поблекли
Кудри русые у милой, —
Словно первый снег, белеют.
«О мой брат из Стран Полночных,
Из далеких стран Вабассо,
Царства Северного Ветра!
Ты украл мою невесту,
Завладел моею милой,
Обольстил ее своею
Сказкой Северного Ветра!»

Так несчастный Шавондази,
«Изливал свои страданья,
И бродил в равнинах знойный
Южный Ветер, полный вздохов,
Страстных вздохов Шавондази.
И наполнился весь воздух,
Словно снегом, белым пухом:
Погубили вздохи ветра
Деву с русыми кудрями,
И от взоров Шавондази
Навсегда сокрылась дева.

О мечтатель Шавондази!
Не по девушке вздыхал ты,
Не на женщину смотрел ты, —
На цветок, на одуванчик;
О цветке вздыхал ты страстно,
На цветок глядел все лето
День за днем с любовью томной
И сгубил его навеки,

В поле вздохами развеял.
Бедный, бедный Шавондази!

Детство Гайаваты

В летний вечер, в полнолунье,
В незапамятное время,
В незапамятные годы,
Прямо с месяца упала
К нам прекрасная Нокомис,
Дочь ночных светил, Нокомис.

Как дитя, она играла,
На ветвях на виноградных
Меж подруг своих качалась,
И одна из них, сгорая
Злобой ревности и мести,
Эти ветви подрубила,
И на Мускодэ упала,
На цветущую долину,
Замирая от испуга,
Летним вечером Нокомис.
«Вон звезда упала с неба!» —
Говорил народ в селеньях.

Там, на мягких мхах и травах,
Там, среди стыдливых лилий,
В тихой Мускодэ, в долине,
В звездном блеске, в лунном свете,
Стала матерью Нокомис,
Назвала дочь первородной —
Назвала ее Веноной.
И, как лилия в долине,
Расцвела ее Венона:
Стала гибкой, стала стройной,
Точно лунный свет, прекрасной,
Точно звездный отблеск, нежной.

И Нокомис часто стала
Говорить, твердить Веноне:
«О, страшись, остерегайся
Мэджекивиса, Венона!
Никогда его не слушай,
Не гуляй одна в долине,
Не ложись в траве меж лилий!»

Но не слушалась Венона,
Не внимала мудрой речи,
И пришел к ней Мэджекивис,
Темным вечером подкрался,
С тихим шепотом склоняя
На лугу цветы и травы.
Там прекрасная Венона
Меж цветов одра лежала,
Там нашел ее коварный
Ветер Западный — и начал
Очаровывать Венону
Сладкой речью, нежной лаской —
И родился сын печали,
Нежной страсти и печали,
Дивной тайны — Гайавата.

Так родился, Гайавата;
А коварный Мэджекивис,
Бессердечный Мэджекивис
Уж покинул дочь Нокомис,
И недолго после билось
Сердце нежное Веноны:
Умерла она в печали.

Долго с криками рыдала,
Долго плакала Нокомис:
«О, зачем жестокий Погок
Не меня унес с собою?
Лучше б мне лежать в могиле!
Вагономин, вагономин!»

На прибрежье Гитчи-Гюми,
Светлых вод Большого Моря,
С юных дней жила Нокомис,
Дочь ночных светил, Нокомис.
Позади ее вигвама
Темный лес стоял стеною —
Чащи темных, мрачных сосен,
Чащи елей в красных шишках,
А пред ним прозрачной влагой
На песок плескались волны,
Блеском солнца зыбь сверкала
Светлых вод Большого Моря.

Там, в тиши лесов и моря,
Внука нянчила Нокомис,
В люльке липовой качала,
Устланной кугой и мохом,
Крепко связанной ремнями,
И, качая, говорила:
«Спи! А то отдам медведю!»
Там, баюкая, певала:
«Эва-ия, мой совенок!
Что там светится в вигваме?
Чьи глаза блестят в вигваме?
Эва-ия, мой совенок!»

Много-много рассказала
О звездах ему Нокомис;
Показала хвост кометы —
Ишкуду в огнистых косах,
Показала Танец Духов,
Их блистающие рати
В небесах Страны Полночной,
В Месяц Лыж морозной ночью;
Показала серебристый
Путь всех призраков и духов —
Белый путь на темном небе,
Полном призраков и духов.

Вечерами, теплым летом,
У дверей сидел малютка,
Слушал тихий ропот сосен,
Слушал тихий плеск прибоя,
Звуки дивных слов и песен:
«Минни-вава!» — пели сосны,
«Мэдвэй-ошка!» -пели волны.

Видел мушку, Ва-ва-тэйзи,
Что, сверкая белой искрой,
Светит в сумраке вечернем
Над травою и кустами,
И тихонько пел ей песню,
Что Нокомис научила:
«Ва-ва-тэйзи, Ва-ва-тэйзи!
Крошка, огненная мушка,
Крошка, белый огонечек!
Потанцуй еще немножко,
Посвети мне, попрыгунья,
Белой искоркой своею:
Скоро я в постельку лягу,
Скоро я закрою глазки!»

Видел, как над Гитчи-Гюми,
Отражаясь в Гитчи-Гюми,
Подымался полный месяц,
Видел тень на нем и пятна
И шептал: «Что там, Нокомис?»
А Нокомис отвечала:
«Раз один сердитый войн
Подхватил старуху-бабку
И швырнул ее на небо,
Зашвырнул на месяц прямо.
Так она там и осталась».

Видел радугу на небе,
На востоке, и тихонько
Говорил: «Что там, Нокомис?»
А Нокомис отвечала:
«Это Мускодэ на небе;
Все цветы лесов зеленых,
Все болотные кувшинки,
На земле когда увянут,
Расцветают снова в небе».

Если сов он слышал в полночь —
Вой и хохот в чаще леса, —
Он, дрожа, кричал: «Кто это?»
Он шептал: «Что там, Нокомис?»
А Нокомис отвечала:
«Это совы собралися
И по-своему болтают,
Это ссорятся совята!»

Так малютка, внук Нокомис,
Изучил весь птичий говор,
Имена их, все их тайны:
Как они вьют гнезда летом,
Где живут они зимою;
Часто с ними вел беседы,
Звал их всех: «мои цыплята».

Всех зверей язык узнал он,
Имена их, все их тайны:
Как бобер жилище строит,
Где орехи белка прячет,
Отчего резва косуля,
Отчего труслив Вабассо;
Часто с ними вел беседы,
Звал их: «братья Гайаваты».

И рассказчик сказок Ягу,
Говорун, хвастун великий,
Много по свету бродивший,
Верный друг Нокомис старой,
Сделал лук для Гайаваты:
Лук из ясеня он сделал,
Стрелы сделал он из дуба,
Наконечники — из яшмы,
Тетиву — из кожи лани.

И сказал он Гайавате:
«Ну, мой сын, иди скорее
В лес, где держатся олени.
Застрели-ка там косулю
С разветвленными рогами».

Гордо взял свой лук и стрелы
Гайавата и отважно
В лес пустился; птицы звонко
Пели, по лесу порхая.
«Не стреляй в нас, Гайавата!» —
Опечи пел красногрудый;
«Не стреляй в нас, Гайавата!» —
Пел Овейса синеперый.

На дубу над Гайаватой
Вниз и вверх скакала белка,
Меж зеленых листьев дуба
С кашлем прыгала, смеялась
И, смеясь, пробормотала:
«Пощади, о Гайавата!»

И вприпрыжку белый кролик
Робко бросился с тропинки,
Стал вдали на задних лапках
И охотнику промолвил
Хоть и в шутку, но трусливо:
«Пощади, о Гайавата!»

Но не слушал Гайавата, —
Точно сонный, брел он лесом,
Думал только об олене,
След его искал глазами,
След, что вел к речному броду,
По тропе к речному броду.

За ольховыми кустами
Сел и выждал он оленя,
Увидал два глаза в чаще,
Увидал над ней два рога,
Ноздри, поднятые к ветру,
Увидал и морду зверя
Под листвою, в пятнах света,
И, как легкий лист березы,
Сердце в нем затрепетало,
Как ольха, весь задрожал он,
Увидав над бродом зверя.

На одно колено ставши,
Он прицелился в оленя.
Только ветка шевельнулась,
Только листик закачался,
Но олень уж встрепенулся,
Отшатнувшись, топнул в землю,
Чутко встал, подняв копыто,
Прыгнул, точно ждал удара.

Ах, он шел навстречу смерти!
Как оса, стрела запела,
Как оса, в него впилася!

Мертвый, он лежал у брода,
Меж деревьев, над рекою;
Сердце в нем уже не билось,
Но зато у Гайаваты
Сердце так и трепетало,
Как домой он нес оленя
И ему рукоплескали
Старый Ягу и Нокомис.

Из оленьей пестрой шкуры
Внуку плащ Нокомис сшила,
Созвала соседей в гости,
Пир дала в честь Гайаваты.
Вся деревня собралася,
Все соседи называли
Гайавату храбрым, сильным —

Сон-джи-тэгэ, Ман-го-тэйзи!

Гайавата и Мэджекивис

Миновали годы детства,
Возмужал мой Гайавата;
Игры юности беспечной,
Стариков житейский опыт,
Труд, охотничьи сноровки —
Все постиг он, все изведал.

Резвы ноги Гайаваты!
Запустив стрелу из лука,
Он бежал за ней так быстро,
Что стрелу опережал он.
Мощны руки Гайаваты!
Десять раз, не отдыхая,
Мог согнуть он лук упругий
Так легко, что догоняли
На лету друг друга стрелы.

Рукавицы Гайаваты,
Рукавицы, Минджикэвон,
Из оленьей мягкой шкуры
Обладали дивной силой:
Сокрушать он мог в них скалы,
Раздроблять в песчинки камни.
Мокасины Гайаваты
Из оленьей мягкой шкуры
Волшебство в себе таили:
Привязавши их к лодыжкам,
Прикрепив к ногам ремнями,
С каждым шагом Гайавата
Мог по целой миле делать.

Об отце своем нередко
Он расспрашивал Нокомис,
И поведала Нокомис
Внуку тайну роковую:
Рассказала, как прекрасна,
Как нежна была Венона,
Как сгубил ее изменой
Вероломный Мэджекивис,
И, как уголь, разгорелось
Гневом сердце Гайаваты.

Он сказал Нокомис старой:
«Я иду к отцу, Нокомис,
Я хочу его проведать
В царстве Западного Ветра,
У преддверия Заката».

Из вигвама выходил он,
Снарядившись в путь далекий,
В рукавицах, Минджикэвон,
И волшебных мокасинах.
Весь наряд его богатый
Из оленьей мягкой шкуры
Зернью вампума украшен
И щетиной дикобраза.
Голова его — в орлиных
Развевающихся перьях,
За плечом его, в колчане, —
Из дубовых веток стрелы,,
Оперенные искусно
И оправленные в яшму.
А в руках его — упругий
Лук из ясеня, согнутый
Тетивой из жил оленя.

Осторожная Нокомис
Говорила «Гайавате:
«Не ходя, о Гайавата,
В царство Западного Ветра:
Он убьет тебя коварством,
Волшебством своим погубит».

Но отважный Гайавата
Не внимал ее советам,
Уходил он от вигвама,
С каждым шагом делал милю.
Мрачным лес ему казался,
Мрачным — свод небес над лесом,
Воздух — душным и горячим,
Полным дыма, полным гари,
Как в пожар лесов и прерий:
Словно уголь, разгоралось
Гневом сердце Гайаваты.

Так держал он путь далекий
Все на запад и на запад
Легче быстрого оленя,
Легче лани и бизона.
Переплыл он Эсконабо,
Переплыл он Миссисипи,
Миновал Степные Горы,
Миновал степные страны
И Лисиц и Черноногих
И пришел к Горам Скалистым,
В царство Западного Ветра,
В царство бурь, где на вершинах
Восседал Владыка Ветров,
Престарелый Мэджекивис.

С тайным страхом Гайавата
Пред отцом остановился:
Дико в воздухе клубились,
Облаками развевались
Волоса его седые,
Словно снег, они блестели,
Словно пламенные косы
Ишкуды, они сверкали.

С тайной радостью увидел
Мэджекивис Гайавату:
Это молодости годы
Перед ним воскресли к жизни,
Это встала из могилы
Красота Веноны нежной.

«Будь здоров, о Гайавата! —
Так промолвил Мэджекивис. —
Долго ждал тебя я в гости
В царство Западного Ветра!
Годы старости — печальны,
Годы юности — отрадны.
Ты напомнил мне былое,
Юность пылкую напомнил
И прекрасную Венону!»

Много дней прошло в беседе,
Долго мощный Мэджекивис
Похвалялся Гайавате
Прежней доблестью своею,
Приключеньями былыми,
Непреклонною отвагой;
Говорил, что дивной силой
Он от смерти заколдован.

Молча слушал Гайавата,
Как хвалился Мэджекивис,
Терпеливо и с улыбкой
Он сидел и молча слушал.
Ни угрозой, ни укором,
Ни одним суровым взглядом
Он не выказал досады,
Но, как уголь, разгоралось
Гневом сердце Гайаваты.

И сказал он: «Мэджекивис!
Неужель ничто на свете
Погубить тебя не может?»
И могучий Мэджекивис
Величаво, благосклонно
Отвечал: «Ничто на свете,
Кроме вон того утеса,
Кроме Вавбика, утеса!»
И, взглянув на Гайавату
Взором мудрости спокойной,
По-отечески любуясь
Красотой его и мощью,
Он сказал: «О Гайавата!
Неужель ничто на свете
Погубить тебя не может?»

Помолчал одну минуту
Осторожный Гайавата,
Помолчал, как бы в сомненье,
Помолчал, как бы в раздумье,
И сказал: «Ничто на свете.
Лишь один тростник, Эпоква,
Лишь вон тот камыш высокий!»
И как только Мэджекивис,
Встав, простер к Эпокве руку,
Гайавата в страхе крикнул,
В лицемерном страхе крикнул:
«Каго, каго! Не касайся!»
«Полно! — молвил Мэджекивис.
Успокойся, — я не трону».

И опять они беседу
Продолжали; говорили
И о Вебоне прекрасном,
И о тучном Шавондази,
И о злом Кабибонокке;
Говорили о Веноне,
О ее рожденье дивном,
О ее кончине грустной —
Обо всем, что рассказала
Внуку старая Нокомис.

И воскликнул Гайавата:
«О коварный Мэджекивис!
Это ты убил Венону,
Ты сорвал цветок весенний,
Растоптал его ногами!
Признавайся! Признавайся!»
И могучий Мэджекивис
Тихо голову седую
Опустил в тоске глубокой,
В знак безмолвного согласья.

Быстро встал тогда, сверкая
Грозным взором, Гайавата,
На утес занес он руку
В рукавице, Минджикэвон,
Разломил его вершину,
Раздробил его в осколки,
Стал в отца швырять свирепо:
Словно уголь, разгорелось
Гневом сердце Гайаваты.

Но могучий Мэджекивис
Камни гнал назад дыханьем,
Бурей гневного дыханья
Гнал назад, на Гайавату.
Он схватил руной Эпокву,
Вырвал с мочками, с корнями, —
Над рекой из вязкой тины
Вырвал бешено Эпокву
Он под хохот Гайаваты.

И начался бой смертельный
Меж Скалистыми Горами!
Сам Орел Войны могучий
На гнезде поднялся с криком,
С резким криком сел на скалы,
Хлопал крыльями над ними.
Словно дерево под бурей,
Рассекал Эпоква воздух,
Словно град, летели камни

С треском с Вавбика, утеса,
И земля окрест дрожала,
И на тяжкий грохот боя
По горам гремело эхо,
Отзывалося: «Бэм-Вава!»

Отступать стал Мэджекивис,
Устремился он на запад,
По горам на дальний запад
Отступал три дня, сражаясь,
Убегал, гонимый сыном,
До преддверия Заката,
До границ своих владений,
До конца земли, где солнце
В красном блеске утопает,
На ночлег в воздушной бездне
Опускаясь, как фламинго
Опускается зарею
На печальное болото.

«Удержись, о Гайавата! —
Наконец вскричал он громко, —
Ты убить меня не в силах,
Для бессмертного нет смерти.
Испытать тебя хотел я,
Испытать твою отвагу,
И награду заслужил ты!

Возвратись в родную землю,
К своему вернись народу,
С ним живи и с ним работай.
Ты расчистить должен реки,
Сделать землю плодоносной,
Умертвить чудовищ злобных,
Змей, Кинэбик, и гигантов,
Как убил я Мише-М

Генри Лонгфелло — Excelsior 0 (0)

Тропой альпийской в снег и мрак
Шел юноша, державший стяг.
И стяг в ночи сиял, как днем,
И странный был девиз на нем:
Excelsior!

Был грустен взор его и строг,
Глаза сверкали, как клинок,
И, как серебряный гобой,
Звучал язык для всех чужой:
Excelsior!

Горели в окнах огоньки,
К. уюту звали очаги,
Но льды под небом видел он,
И вновь звучало,словно стон:
Excelsior!

«Куда? — в селе сказал старик.-
Там вихрь и стужа, там ледник,
Пред ним, широк, бежит поток».
Но был ответ, как звонкий рог:
Excelsior!

Сказала девушка: «Приди!
Усни, припав, к моей груди!»
В глазах был синий, влажный свет,
Но вздохом прозвучал ответ:
Excelsior!

«Не подходи к сухой сосне!
Страшись лавины в вышине!» —
Прощаясь, крикнул селянин.
Но был ответ ему один:
Excelsior!

На Сен-Бернардский перевал
Он в час заутрени попал,
И хор монахов смолк на миг,
Когда в их гимн ворвался крик:
Excelsior!

Но труп, навеки вмерзший в лед,
Нашла собака через год.
Рука сжимала стяг, застыв,
И тот же был на нем призыв:
Excelsior!

Меж ледяных бездушных скал
Прекрасный, мертвый он лежал,
А с неба, в мир камней и льда
Неслось, как падает звезда:
Excelsior!

Псалом жизни 0 (0)

Не тверди в строфах унылых:
«Жизнь есть сон пустой!» В ком спит
Дух живой, тот духом умер:
В жизни высший смысл сокрыт.

Жизнь не грезы. Жизнь есть подвиг!
И умрет не дух, а плоть.
«Прах еси и в прах вернешься»,—
Не о духе рек господь.

Не печаль и не блаженство
Жизни цель: она зовет
Нас к труду, в котором бодро
Мы должны идти вперед.

Путь далек, а время мчится,—
Не теряй в нем ничего.
Помни, что биенье сердца-
Погребальный марш его.

На житейском бранном поле,
На биваке жизни будь —
Не рабом будь, а героем,
Закалившим в битвах грудь.

Не оплакивай Былого,
О Грядущем не мечтай,
Действуй только в Настоящем
И ему лишь доверяй!

Жизнь великих призывает
Нас к великому идти,
Чтоб в песках времен остался
След и нашего пути,—

След, что выведет, быть может,
На дорогу и других —
Заблудившихся, усталых —
И пробудет совесть в них.

Встань же смело на работу,
Отдавай все силы ей
И учись в труде упорном
Ждать прихода лучших дней!

Генри Лонгфелло — Mezzo Cammin 0 (0)

Прошло полжизни; стерся даже след
Минувших дней. Где юный жар стремленья
Из рифм, из песен, полных вдохновенья,
Дворец воздвигнуть для грядущих лет?

Виной не праздность, не любовь, о нет!
Не беспокойной страсти наслажденья,
Но горести едва ль не от рожденья,
Чреда забот убийственных и бед.

И с полгоры я вижу под собою
Все прошлое, весь этот темный ад,—
В дымах, в огнях мой город, скрытый мглою,

Где стоны, плач и никаких отрад
И на ветру осеннем, надо мною
С вершин гремящий Смерти водопад.