Из тварей всех, в земле и на земле живущих,
И зрячих и слепых, безгласных и поющих,
Которые ползут и ходят на ногах,
Летают в воздухе и плавают в водах,
От Лимы до Москвы, от Темзы до Терека —
Нет твари ни одной глупее человека.
«Как, — спросят вдруг меня, — червяк, и муравей,
И насекомое, чуть зримо для очей,
Едва ль живущее, — умнее человека?»
Так точно. Разве ум зависит наш от века?
Я вижу, изумлен, смущен, профессор мой,
Качаешь ты своей ученой головой.
«В природе человек верховный повелитель, —
Ты говоришь, — весь мир его страстям служитель.
Ему леса, луга, и горы, и моря,
И все животные в нем признают царя,
И разум свыше дан ему лишь в достоянье».
Профессор мой, ты прав: рассудком обладанье
Единый человек стяжал в природе всей,
И потому-то он из тварей всех глупей.
«Такие выходки в сатире лишь годятся
И могут рассмешить, кто хочет рассмеяться, —
Ты говоришь, — но мне их должно доказать,
Взойди на кафедру, изволь мне отвечать».
Что мудрость! — власть ума над чувствами, страстями,
Спокойствие души, испытанной бедами,
Неизменяемость чувств, мыслей, правил, дел.
Кто ж менее людей сей дар благий имел?
Все лето муравей проводит за трудами,
Наполнить закром свой старается плодами:
Когда ж дохнет борей, повеет зимний хлад,
Спокойный муравей запасами богат,
Смеется под землей метелей зимних вою
И ест, что собрано им летнею порою.
Видал ли муравья, скажи, профессор мой,
Весной ленивого, прилежного — зимой?
А человек? Сие разумное творенье
Когда о будущем имеет попеченье?
В дни лета красного свой не исправя кров,
Не он ли, голоден, зимой дрожит без дров?
И в мыслях, и в делах, и в чувствах до могилы
Непостоянен он, как ветер легкокрылый!
Его рассудок — раб, игралище страстей,
Бессилен вырваться из чувственных сетей;
А сердце слабое — челнок на океане
Средь бурь, без кормчего, сомнения в тумане.
Он вмиг и добр и зол, и весел и сердит;
Что хвалит поутру, то к вечеру бранит:
Как мотылек летит с цветка к другому цвету,
Кружится человек, меняя цель, по свету.
В желаниях отчет не может дать себе
И — за худой успех пеняет злой судьбе.
«Как? мне? сковать мой век супружества цепями
С кокеткой, женщиной? стать наряду с глупцами?
Быть притчей в обществе, насмешкам жертвой злым?» —
Так говорил наш граф приятелям своим;
Но месяц не прошел, и вот уж две недели,
Как брачное ярмо на хвастуна надели.
Примерным мужем став, уверен всей душой,
Что обладает он вернейшею женой,
Что, к удивлению всего земного круга!..
Родилась для него примерная супруга.
Таков-то человек: не верен он себе,
Сегодня лучший друг, а завтра — враг тебе;
Переменяет мысль, желания по моде,
И плачет, и поет, и пляшет — по погоде.
Что легкомыслен он и ветрен, знаешь сам;
Он предан собственным обманчивым мечтам,
Ты знаешь, и — зовешь его царем творенья!
Но кто ж, ты говоришь, имеет в том сомненье?
Я сомневаюсь, да! и льщусь вам доказать:
Извольте выслушать. Не станем разбирать:
Когда бы ты в лесу с медведем повстречался,
Который бы из вас скорее испугался
И по указам ли нубийских пастухов
Терзают Ливию стада барканских львов?
А спросим — этот царь над тварию земною,
Сколь многих он владык имеет над собою?
Гнев, скупость и любовь, тщеславие и страх
Содержат ум его, как узника в цепях!
Едва покойный сон глаза его смыкает,
Как скупость говорит: — Вставай, уже светает, —
Оставь меня. — Вставай! Пора, сбирайся в путь. —
Хоть час один… — Нет, нет, готов в минуту будь. —
Помилуй, да куда? — В Ямайку плыть за ромом,
Потом в Японию за амброй и фарфором. —
К чему богатства мне? Я потерял им счет. —
Глупец! богатства кто излишними зовет?
Приобретая их, и знать не должно меры,
Ни жизни не щадить, ни совести, ни веры:
На голых спать досках, почти не есть, не пить,
За денежку себя позволить удавить. —
Но для чего, скажи, такое сбереженье?—
Не знаешь? Для того, чтоб все твое именье.
На диво промотал наследник пышный твой
И занял бы столиц внимание собой… —
Что делать?— Плыть скорей, матросы уж готовы…
Все скажут: человек один из всех скотов
Живет средь общества обширных городов;
Он ввел приличия, полезные обряды,
Любезность нравов, вкус, веселости, наряды;
Поставил над собой законы и царей,
Завел полицию, судилища, судей…
Конечно, нет в лесах полиции устава,
И неизвестна там судебная расправа;
Для дел бессовестных — нет совестных судов,
Лисиц-секретарей, исправников-волков;
Не размежеваны бесспорные владенья,
Нет межевых контор запутывать именья;
Не ездит земский суд с указом на разбой,
Чтоб собственность отнять законною рукой.
Нет формы и суда, и нет формальных споров;
Нет исков, нет тюрьмы, нет стряпчих, прокуроров;
Нет департаментов ни горных, ни лесных,
Приказной саранчи не слыхано у них;
Невинных барышей — нет и по винной части,
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но между зайцами видал ли кто воров?
Но волки грабят ли когда-нибудь волков?
Бывало ль, замыслов своих для исполненья
Другими жертвуя — себя для возвышенья,
Чтоб тигр Гиркании крамолой возмущал,
Чтобы медведь когда с медведем воевал?
И лев противу льва, отец противу сына
Сражался ли когда за выбор властелина?
И лютый зверь свой вид в другом животном чтит
И ярость, зря себе подобного, смирит!
Как братья твари все живут между собою;
Ни злата, ни честей не мучатся алчбою,
Ни гнусной завистью; у них нет тяжеб, ссор;
Друг друга не теснят, и всякому простор;
А мы? за горсть травы — прошенье исковое;
Безделки стоит вещь, а мы заплатим втрое.
Да что — к безделке сей придравшись, наконец
Отнимут, чем владел и дед твой и отец.
Кто нажил взятками кровавое именье,
Тот в славе, в почестях и у людей в почтенье;
Служить — уж значит красть; а кто не мыслит так —
По мненью общему, конечно, тот дурак;
А мы, разумные, в неистовстве разврата
Щадим ли ближнего, иль друга, или брата?
Пороки гнусные себе мы ставим в честь.
Тот славится, что мог он много пить и есть;
Тот картами своих друзей был разоритель;
Тот честных жен, девиц счастливый обольститель;
А этот дуэлист, славнее всех других:
На поединках он зарезал семерых;
Но мало! человек с чертовским ухищреньем
Не занят ли всегда подобным истребленьем?
Он порох изобрел, железо изострил;
Вдруг тысячи губить науку сотворил.
«Потише, говоришь, к чему так горячиться?
Имеем страсти мы, в том всякий согласится,
Подобно иногда волнению морей;
Но добродетели малейшие людей
Вознаграждают их все слабости, пороки.
Скажи: не их ли ум и смелый и высокий
Измерил небеса, нашел пути планет,
На утлом челноке кругом объехал свет,
Обширным знанием объемля и пучины,
Проник природы ход, явления, причины?
Ужели мы и сим не превзошли скотов?
Цветут ли, как у нас, в глуши твоих лесов
И академии и университеты,
И выпускают ли ученых факультеты
Поэтов, химиков, юристов, докторов?»
Нет, доктор ни один не отравлял лесов
Своей убийственной и дерзкою наукой,
И без болезней жизнь зверей — тому порукой:
Не мучатся они над путаницей прав;
Природы таинства, природы не познав,
Проникнуть не хотят; и в гордости свободной
Не силятся они забыть язык природной.
Пустыми бреднями, набором пышных слов
Не затмевается врожденный свет умов…
Но это в сторону. Оставя древних мненья,
Что наши знания едва ль не заблужденья,
Я сам спрошу тебя: в наш просвещенный век
Где ж по учености ценится человек?..
«Когда желаешь быть в больших чинах, в почтенье
(Родитель говорит сынку нравоученье,
Который выходить из детских начал лет),
Последуй мне во всем, прими ты мой совет.
Во-первых: книги брось и школьное ученье;
Науки сущий вздор, знай только умноженье;
В нем заключается премудрость всех наук.
Спеши не торопясь, всего не можно вдруг;
Но всякий день и час — приобретать старайся.
Бессильного — дави, пред сильным — пресмыкайся.
На помощь призови: обманы, подлость, ложь,
Прижимки, воровство, подлоги и грабеж.
Богатство наживать — все средства благородны.
Честные бедняки к чему на свете годны?
Поверь, мой сын, когда ты будешь богачом,
Толпою набегут ученые в твой дом,
Хоть не бывали ввек они с тобой знакомы:
Артисты, физики, поэты, астрономы
Превознесут тебя напыщенной хвалой
И к Цезарю причтут ближайшею родней.
Тебе припишутся огромные творенья;
Ты будешь фаросом наук и просвещенья!
Знаток изящного, хоть сам тому не рад,
И грамоте не знав, ты будешь Меценат!
Богач имеет все: познания, свободу,
Чины, любезность, ум, достоинства, породу;
Он знатными — почтен, прелестными — любим;
Честь строгая — как воск растает перед ним;
Свет полон для него друзьями и родными —
Все отпирается ключами золотыми.
Богатство — дурноте даст прелесть красоты,
А бедность — красоте ужасные черты!..»
Вот так-то облечен родительскою властью,
Сыночку батюшка путь открывает к счастью,
Которого всегда скорей достигнет тот,
Кто пальцам на руках едва ли знает счет!
Итак, трудись теперь, профессор мой почтенный!
Копти над книгами, и день и ночь согбенный,
Пролей на знания людские новый свет,
Пиши творения высокие, поэт,
И жди — чтоб мелочей какой-нибудь издатель,
Любимцев публики бессовестный ласкатель,
Который разуметь язык недавно стал —
Подкупленным пером тебя везде марал;
Конечно, для него довольно и презренья…
Холодность публики — вот камень преткновенья,
Вот бич учености, талантов и трудов!
Положим, перенесть ты и его готов:
Переплетя свои творения сафьяном,
С поклоном явишься пред счастливым болваном,
Который, на тебя с презреньем посмотря,
Движеньем головы едва благодаря
И даже ласковым не удостоя словом,
Заговорит с другим — о балансере новом…
Вот тут-то в бешенство придет нрав тихий твой,
И согласишься ты на мой совет благой,
Хоть будет он тогда немного и не в пору:
Проститься с музами и сесть скорей в контору
К банкиру иль к кому из знатных…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Осел, не к пению природой сотворенный,
Определению покорствует смиренно
И диким голосом не гонит из лесов
Прелестныя весны пленительных певцов.
Осел без разума, а действует, как должно;
Мы им озарены и вечно судим ложно;
Противу склонностей природных восстаем,
И потому успеть не можем мы ни в чем;
В поступках наших нет ни цели, ни причины:
Иль глупо искренни, иль носим век личины;
Иль хвалим без ума, иль без толку браним;
Сегодня выстроим, а завтра разорим.
Лев, тигр или медведь, хотя без просвещенья,
Страшатся ль собственной мечты воображенья?
Имеют ли в году несчастливые дни,
Числа тринадцати боятся ли они?
От встреч дурных не ждут несчастного успеха,
И понедельник им в делах их не помеха;
Видал ли кто в лесах, чтоб полусгнивший пень,
Колени преклоня, боготворил олень,
Когда кто из зверей как бога обожал
Обтесанный болван иль сплавленный металл?
А мы каких скотов в числе богов не чтили?
Мы кошек, обезьян, быков боготворили.
Народы славные на нильских берегах
Пред крокодилами не падали ль во прах?
«К чему, — ты скажешь мне, — столь гнусные примеры?
Лжебоги египтян, постыдные их веры?
Ты хочешь доказать набором дерзких слов,
Что человек глупей бессмысленных скотов,
Что будто бы осел — профессора умнее…
Осел, который всех животных уж глупее,
Которого одно названье значит брань…
Ты можешь рассуждать, браниться перестань».
Напрасно ты осла так много унижаешь
И имя честное его за брань считаешь;
Хотя смеемся мы большим его ушам,
Но если б как-нибудь заговорил он сам?
Смотря на наши все дурачества, пороки —
Какие бы он мог наговорить уроки!
Когда ж бы заглянул еще в столицу к нам,
Чего б, профессор мой, он не увидел там?
Глядя на пестрые, смешные одеянья,
Услыша плач, и смех, и песни, и рыданья,
И громы музыки, и пенье похорон,
Ученье, и пальбу, и колокольный звон,
Услыша, как в глаза один другого хвалит
И третьему его ж — поносит и бесславит,
Увидя меж купцов не торг, а плутовство,
В одежде нищенской обман и воровство,
Увидя скачущих к больным, со смертью рядом,
Убийц морить людей позволенным обрядом?
За ними же купцы с атласом и парчой,
И нищие, <и поп="">, и мастер гробовой;
Увидя, как ведут к суду воришку — воры
Выслушивать воров важнейших приговоры;
Увидя грабежи и частных и квартальных,
Денной разбой в судах, в палатах у приказных —
Осел от ужаса не мог найти бы слов.
По справедливости вдруг ставши мизантропом,
Сказал бы нам, как он говаривал с Езопом:
«Благодарю творца, что я в числе скотов!
Божусь, что человек глупее нас, ослов!»
