Стихи Валентина Катаева

– Беги со мной! – Пусти меня! – Открой!
– Тогда прощай! – До пасхи? –

По контракту!
И двадцать раз кидалась ротой кровь

На подступ щек в слепую контратаку.
– Тогда прощай! – Пурга пушила ворс
Ее пальто. Вагон качал, как стансы.
И до весны за восемь сотен верст
Дуэль трясла сердца радиостанций.

В степном саду, слегка от зноя пьян,
Я шел тропинкою, поросшей повиликой.
Отец полол под вишнями бурьян
И с корнем вырывал пучки ромашки дикой.

Миндально пахла жаркая сирень,
На солнце лоснилась трава перед покосом,
Свистел скворец, и от деревьев тень
Ложилась пятнами на кадку с купоросом.

Блестящий шмель в траве круги чертил,
И воздух пел нестянутой струною,
И светлый зной прозрачный пар струил
Над раскаленною землею.

Апрель дождем опился в дым,
И в лоск влюблен любой.
– Полжизни за стакан воды!
– Полцарства за любовь!

Что сад – то всадник. Взмылен конь,
Но беглым блеском батарей
Грохочет: «Первое, огонь!» –
Из туч и из очей.

Там юность кинулась в окоп,
Плечом под щит, по колесу,
Пока шрапнель гремела в лоб
И сучья резала в лесу.

И если письмами окрест
Заваливало фронт зимой:
– Полжизни за солдатский крест!
– Полцарства за письмо!

Во вшах, в осколках, в нищете,
С простреленным бедром,
Не со щитом, не на щите, –
Я трижды возвращался в дом.

И, трижды бредом лазарет
Пугая, с койки рвался в бой:
– Полжизни за вишневый цвет!
– Полцарства за покой!

И снова падали тела,
И жизнь теряла вкус и слух,
Опустошенная дотла
Бризантным громом в пух.

И в гром погромов, в перья, в темь,
В дуэли бронепоездов:
– Полжизни за Московский Кремль!
– Полцарства за Ростов!

И – ничего. И – никому.
Пустыня. Холод. Вьюга. Тьма.
Я знаю, сердца не уйму,
Как с рельс, сойду с ума.

Полжизни – раз, четыре, шесть…
Полцарства – шесть – давал обет, –
Ни царств, ни жизней – нет, не счесть,
Ни царств, ни жизней нет…

И только вьюги белый дым,
И только льды в очах любой:
– Полцарства за стакан воды!
– Полжизни за любовь!

Целый день широкий ветер с юга
Жарко дышит, соснами звеня.
Это ты, далекая подруга,
С юга зноем дышишь на меня.

Это ты мой лес прохладный сушишь.
Что со мною, я не знаю сам.
Это ты меня томишь и душишь,
Лунным светом травишь по ночам.

Это ты мне жарко шепчешь в ухо
Нежные, бессвязные слова.
Ух, как трудно мне дышать, как сухо!
Как болит бессонно голова!

И опять весь день шара и скука.
Иглы с сосен сыплются, звеня.
Разве мог я думать, что разлука
Так иссушит, так сожжет меня?

Шел веку пятый. Мне – восьмой.
Но век перерастал.
И вот моей восьмой весной
Он шире жизни стал.

Он перерос вокзал, да так,
Что даже тот предел,
Где раньше жались шум и шлак,
Однажды поредел.

И за катушками колес,
Поверх вагонных крыш в депо,
Трубу вводивший паровоз
Был назван: «Декапот».

Так машинист его не зря
Назвал, отчаянно вися

С жестяным чайником в руке.
В нем было: копоть, капли, пот,
Шатун в кузнечном кипятке,
В пару вареная заря,
В заре – природа вся.

Но это было только фон,
А в центре фона – он.
Незабываемый вагон
Фуражек и погон.

Вагон хабаровских папах,
Видавших Ляоян,
Где пыльным порохом пропах
Маньчжурский гаолян.

Там ног обрубленных кочан,
Как саранча костляв,
Солдат мучительно качал
На желтых костылях.

Там, изувечен и горбат,
От Чемульпо до наших мест,
Герой раскачивал в набат
Георгиевский крест.

И там, где стыл на полотне
Усопший нос худым хрящом, –
Шинель прикинулась плотней
К убитому плащом.

– Так вот она, война! – И там
Прибавился в ответ
К семи известным мне цветам
Восьмой – защитный цвет.

Он был, как сопки, желт и дик,
Дождем и ветром стерт,
Вдоль стен вагонов стертый крик
Косынками сестер.

Но им окрашенный состав
Так трудно продвигался в тыл,
Что даже тормоза сустав,
Как вывихнутый, ныл,

Что даже черный кочегар
Не смел от боли уголь жечь
И корчился, как кочерга,
Засунутая в печь.

А сколько было их, как он,
У топок и кувалд,
Кто лез с масленкой под вагон,
Кто тормоза ковал!

– Так вот она, война! – Не брань,
Но славы детский лавр,
Она – котлы клепавший Брянск
И Сормов, ливший сплав.
Она – наган в упор ко рту,

Срываемый погон,
Предсмертный выстрел – Порт-Артур!
И стонущий вагон…

Но все ж весна была весной,
И я не все узнал…
Шел веку пятый. Мне – восьмой,
И век перерастал.

Зимой по утренней заре
Я шел с твоим письмом в кармане.
По грудь в морозном серебре
Еловый лес стоял в тумане.

Всходило солнце. За бугром
Порозовело небо, стало
Глубоким, чистым, а кругом
Все очарованно молчало.

Я вынимал письмо. С тоской
Смотрел на милый, ломкий почерк
И видел лоб холодный твой
И детских губ упрямый очерк.

Твой голос весело звенел
Из каждой строчки светлым звоном,
А край небес, как жар, горел
За лесом, вьюгой заметенным.

Я шел в каком-то полусне,
В густых сугробах вязли ноги,
И было странно видеть мне
Обозы, кухни на дороге,

Патрули, пушки, лошадей,
Пни, телефонный шнур на елях,
Землянки, возле них людей
В папахах серых и шинелях.

Мне было странно, что война,
Что каждый миг – возможность смерти,
Когда на свете – ты одна
И милый почерк на конверте.

В лесу, среди простых крестов,
Пехота мерно шла рядами,
На острых кончиках штыков
Мигало солнце огоньками.

Над лесом плыл кадильный дым.
В лесу стоял смолистый запах,
И снег был хрупко-голубым
У старых елей в синих лапах.

Садовник поливает сад.
Напор струи свистят, треща,
И брызги радугой летят
С ветвей на камушки хряща.

Сквозь семицветный влажный дым
Непостижимо и светло
Синеет море, и над ним
Белеет паруса крыло.

И золотист вечерний свет,
И влажен жгут тяжелых кос
Той, чьих сандалий детский след
Так свеж на клумбе мокрых роз.

Привет тебе, бесстрашный красный воин.
Запомни двадцать пятое число,
Что в октябре, как роза, расцвело
В дыму войны из крови страшных боен.

Будь сердцем тверд. Победы будь достоин.
Куя булат, дроби и бей стекло.
Рукою сильной с корнем вырви зло,
Взращенное на нивах прежних войн.

Твой славный путь к Коммуне мировой.
Иди вперед. Стреляй. Рази. Преследуй.
Пусть блещет штык неотразимый твой.

И возвратись с решительной победой
В свой новый дом, где наступает срок
Холодный штык сменить на молоток.

Мудрый ученый, старик, вазу от пыли очистив,
Солнцем, блеснувшим в глаза, был, как огнем, ослеплен.
Трижды обвитый вокруг лентой классических листьев.
Чистой лазурью небес ярко блестел электрон,

В мире не вечно ничто: ни мудрость, ни счастье, ни слава,
Только одна Красота, не умирая, живет.
Восемь минувших веков не тронули вечного сплава,
Вечных небес синева в золоте вечном цветет.

В снегу блестящем даль бела, –
Нарядная, блестящая, –
Но эта красота была
Совсем не настоящая.

Ты только раз моей была,
Не лгала, не лукавила,
И, словно ранний снег, прошла,
Один туман оставила.

В досках забора – синие щелки.
В пене и пенье мокрая площадь.
Прачка, сверкая в синьке п щелоке,
Пенье, и пену, и птиц полощет.

С мыла по жилам лезут пузырики,
Тюль закипает, и клочья летают.
В небе, как в тюле, круглые дырки
И синева, слезой налитая.

Курка клюет под забором крупку
И черепки пасхальных скорлупок,
Турок на вывеске курит трубку,
Строится мыло кубик на кубик.

Даже веселый, сусальный, гибкий –
Тонкой веревкой голос петуший –
Перед забором, взяв на защипки,
Треплет рубахи и тучи сушит.

Турку – табак. Ребятишкам – игры.
Ветру – веселье. А прачке – мыло.
Этой весной, заголившей икры,
Каждому дело задано было!

Степная девушка в берете
Стояла с дынею в руке,
В зеленом плюшевом жакете
И ярко-розовом платке.

Ее глаза блестели косо,
Арбузных семечек черней,
И фиолетовые косы
Свободно падали с плечей.

Пройдя нарочно очень близко,
Я увидал, замедлив шаг,
Лицо, скуластое, как миска,
И бирюзу в больших ушах.

С усмешкой жадной и неверной
Она смотрела на людей,
А тень бензиновой цистерны,
Как время, двигалась по ней.

Во сне летал, а наяву
Играл с детьми в серсо:
На ядовитую траву
Садилось колесо.

Оса летала за осой,
Слыла за розу ось,
И падал навзничь сад косой
Под солнцем вкривь и вкось.

И вкривь и вкось Сантос Дюмон
Над тыщей человек –
Почти что падал, как домой,
На полосатый трек.

Во сне летал, а наяву
(Не как в серсо – всерьез!)
Уже садился на траву
Близ Дувра Блерьо.

Ла-Манш знобило от эскадр,
Смещался в фильме план,
И было трудно отыскать
Мелькнувший моноплан.

Там шлем пилота пулей стал,
Там пулей стал полет –
И в честь бумажного хвоста
Включил мотор пилот.

Во сне летал, а наяву,
У эллинга, смеясь,
Пилот бидон кидал в траву
И трос крепил и тряс.

И рота стриженых солдат
Не отпускала хвост,
Пока пилот смотрел назад
Во весь пилотский рост.

Касторкой в крылья фыркал гном,
Касторку крыла пыль,
И сотрясал аэродром
Окружность в десять миль.

Во сне летал… И наяву –
Летал. Парил Икар,
Роняя крылья на траву
Трефовой тенью карт.

Топографический чертеж
Коробился сквозь пар,
И был на кукольный похож
Артиллерийский парк.

Но карты боя точный ромб
Подсчитывал масштаб,
Пуская вкось пилюли бомб
На черепичный штаб.

Во сне летал, а наяву
Со старта рвал любой
Рекорд, исколесив траву,
Торпедо-китобой,

Оса летала за осой,
Слыла за розу ось,
И падал навзничь сад косой
Под солнцем вкривь и вкось.

Летело солнце – детский мяч,
Звенел мотор струной, –
И время брил безумный матч
Над взмыленной страной.

Средина августа. Темно и знойно в доме.
На винограднике сторожевой курень.
Там хорошо. На высохшей соломе
Я в нем готов валяться целый день.

Сплю и не сплю… Шум моря ясно слышен.
Как из норы, мечтательно гляжу
На хуторок в тени сквозистых вишен,
На жнивье, на далекую межу.

Склоняю голову. Вокруг лепечут листья.
Сердито щелкает вдали пастуший кнут.
И золотисто-розовые кисти
Дрожат от тяжести и жадно солнце пьют.