Стихи Даниила Андреева

Громыхают в метро
Толп
Воды.
Единицу — людской
Мчит
Вал.
Заливаются вниз
Все
Входы,
Лабрадор и оникс
Всех
Зал.

А снаружи — в огнях
Мрак
Улиц,
Фейерверком залит
Весь
Мост,
Каждый угол гудит,
Как
Улей;
У любого кафе —
Свой
Хвост.

У зубастых, как пасть,
Врат —
Флаги,
Благосклонная власть —
Щит
Рас, —
Чтобы выше стал взлет
Пен
Браги!
Чтоб упился народ
Хоть
Раз!

С цитадели взвыл горн;
Бьют
Бубны;
Каждый весел и сыт,
Как
Крез…
Нарастает валторн
Гром
Трубный,
Ксилофон свиристит,
Как
Бес.

Клубы — настежь. Открыт
Бар
Каждый.
Говор — шумен и груб.
Смех —
Прян.
Хохот женщин томит,
Жжет
Жаждой;
Всякий — близостью губ
Чуть
Пьян.

За кварталом квартал
Льет
Реки…
Крепче мни, карнавал,
Свой
Хмель!.. —
Вихрем лент серпантин
Бьет
В веки,
Перезвон мандолин
Вьет
Трель.

Балалаечный строй —
Лад
Мерный —
Поднимает пуды
Ног
В пляс…
Эта ночь — вихревой
Час
Черни,
Афродита Страны!
Твой
Час!

Очерк лиц омертвел:
Лишь
Маски:
Тот — лилов, этот — бел,
Как
Труп…
Переходит в гавот
Ритм
Пляски,
Тарахтит весь гудрон
В такт
Труб.

Мчится с посвистом вихрь
Вкруг
Зданий,
Но тиха цитадель,
Как
Гроб,
Только в тучах над ней
Бдит
Знамя —
Солнце ночи и цель
Всех
Троп.

Ещё не брезжило. В лесу шуршала осень,
Когда, всё зачеркнув, я вышел на крыльцо
И капли тёмные с качающихся сосен
Мне ночь бездомная плеснула на лицо.

Ты выбежала вслед. Я обернулся. Пламя
Всех наших страстных дней язвило дух и жгло,
Я взял твою ладонь, я осязал губами
Её знакомый вкус и сонное тепло.

Я уходил — зачем? В ночь, по размытой глине,
По лужам, в бурелом хотел спешить — куда?
Ведь солнца ясного, садов и мирных лилий
В бушующей судьбе не будет никогда.

Я вырвался. Я шёл. О плечи бились сучья.
Я лоб прижал к стволу; ствол — в ледяной росе…
Кем для меня закрыт покой благополучья?
Зачем я осужден любить не так, как все?

Когда ещё помедлил раз
На выжженном, сухом откосе я,
Внизу прохладно-тёплый час
Уже встречала Феодосия.

И ток воздушный и густой
Огни туманил над окраинами —
Неисчислимых дней настой
С их приключеньями и тайнами.

Секунда — где-то взвыл джаз-банд,
И хлынули в воображение
Преданья бурь и контрабанд,
Фелук полночное скольжение.

Понятен стал мне слитный гул
Далёких скрипок, смеха, говора;
Сощурясь на меня взглянул
Сам дикий дух ночного города;

Он вниз и вниз сводил меня,
Таясь за тёмными оградами,
Прикидываясь и маня
Гитарным звоном под аркадами.

В кафе, на улицах, в порту
Я вслушивался в ночь лукавую,
В наречий жёстких остроту,
В жизнь многострастную и правую.

Минуты мчались прочь и прочь,
Свистя, как взмахи ястребиные,
Чтоб ядом терпким эта ночь
Во мне жила, неистребимая;

Чтоб рвать размеренный удел,
Спеша за встречами нежданными…
И вот восток залиловел
За рвано-пыльными платанами.

И свежим бризом говоря
О вольных днях, мне уготованных,
Поющей девушкой заря
Взошла меж парков очарованных.

Здесь — уицраор.
Там — уицраор.
Третий, четвертый…
Шесть…
Семь..
Отблески тускло-коричневых аур…

Темь.

Что все былые казни и плахи,
Войны
и самые лютые сны?
Даже Гагтунгр отступает в страхе
Перед зияньем
Третьей войны.

Если земля уподобится тиру,
Что ему в этом закате времен?
Не разрушенья дольнего мира —
Власти над миром
алчет
он.

Высшему сатанинскому знанью
Виден невозместимый обвал
Стран, человечества, мирозданья,
Если б безумец
восторжествовал.

Вот почему волевые спирали
Вкруг уицраоров обвиты;
Вот почему они стиснули, сжали
Демонов великодержавной мечты.

И, как неслыханные стрекозы,
На закругленьях спиралей
уже
Бодрствуют,
будто на гибких лозах,
‘Ангелы мрака’ настороже.

А по затомисам — рати, рати,
И не вместит человеческий стих
То, что готовится в небе
ради
Всех просветленных
и всех живых.

Смотри-ка! Смотри-ка!
Что может быть слаще?
Полна земляникой
Смешная чаща.

Медведи правы:
Здесь — рай. И вот
В душмяные травы
Ложусь на живот.

В зеленом храме,
Быть может, первый
Срываю губами
Алые перлы.

На солнце, у пней,
Близ юных опенок,
Они вкуснее
Сладчайших пенок,

И меда пеннейшего,
И даже, ха,
Наисовершеннейшего
Стиха.

По книгам, преданьям и кельям
Я слышал: в трудах мудрецов
Звенят серебристым весельем
Шаги Её легких гонцов.

Какою мечтой волновались
Томленье моё и тоска,
Едва мне прошепчет Новалис
Про знак голубого цветка!

Орлиную радость полёта
Вливал в меня мощный размер
Октав светлоносного Гёте
Про Женственность ангельских сфер.

Сверкал, как сапфирное слово,
Как искра в тяжёлой руде,
Таинственный стих Соловьёва
О Неугасимой Звезде.

У сумеречного истока
Стремлений к лазурным мирам
Журчали мелодии Блока
О самой Прекрасной из дам;

И веяли синью вселенской
Те ночи, когда в тишине
Безвестный ещё Коваленский
Слагал свой хорал Купине.

Заря моя! этим сияньем
Оправданы скорбь и нужда,
И всем безутешным скитаньям
Твержу благодарное ДА.

Если вслушаешься в голоса ветра,
в думы людей и лесных великанов,
тихо рождается гармоничное эхо
в глубине сердца.

Это — не свет, не звук. Это —
мир, прошедший сквозь тебя и преображенный;
миф, рождающийся в миллионах сердец,
рассудком неуловимый;
лоно религии, еще не нашедшей
ни заповедей, ни пророков.
Время! Не медли!

Будут пророки,
воздвигнутся храмы,
необычайнейшие,
чем всё, что было…
Время! Не медли!

Он будет зовущим, этот завет,
как пики бора на склоне неба;
мудрым, как вековые камни великих народов;
устремленным, как белые башни;
добрым, как тепло очага;
многолюдным,
как праздничный гул стадионов,
и веселым, как детские игры.
Время, не медли!

Он будет прекрасным,
как вишни, осыпанные весенним цветом.

— Время! Не медли!

Я не знал, кто рубин Мельпомены
В мою тусклую участь вонзил,
Кто бичом святотатств и измены
Все черты мои преобразил.

Только знаю, что горькие чары
Мне даны бичеваньем его;
Что овеяны нимбом пожара
Весь удел мой и всё существо.

И всё явственней, всё непостижней
Самому мне тот жар роковой,
Опаляющий венчики жизней,
Провожаемый смутной молвой.

Прохожу через тёмные лавры,
Через угли стыда прохожу, —
Дни и ночи гудят, как литавры, —
То ли к празднику, то ль к мятежу.

Глубока моя тёмная Мекка,
Её странный и гордый завет:
Перейти через грань человека,
Стать любовником той, кого нет.

Медленно зреют образы в сердце,
Их колыбель тиха,
Но неизбежен час самодержца —
Властвующего стиха.

В камеру, как полновластный хозяин,
Вступит он, а за ним
Ветер надзвездных пространств и тайн
Вторгнется, как херувим.

Страх, суету, недоверие, горе,
Всё разметав дотла,
Мчат над городами и морем
Крылья стиха — орла.

Жгучий, как бич, и лёгкий, как танец,
Ясный, как царь к венцу,
Скоро он — власть имеющий — станет
С миром к лицу.

Жду тебя, светоча и денницу,
Мощного, как судьба,
Жду, обесчещен позором темницы,
Мечен клеймом раба.

Спасибо за игры вам, резвые рыбы,
У тихих днепровских круч!
Тебе,
отец наш Солнце,
спасибо
За каждый горячий луч;

Тебе, моя землюшка, тёплая матерь,
Целовавшая пальцы ног,
Протягивавшая золотистую скатерть
Мягких своих дорог;

Вам, неустанно тёкшие воды,
За каждый всплеск и причал…
Тебе, Всеблагой, Кто руками природы
Творил меня,
нежил,
качал.

Они молились за многошумное
Племя, бушующее кругом,
За яростных ратников битв безумных,
За грады, разрушенные врагом:

Они молились о крае суровом,
Что выжжен, вытоптан и обнищал;
О скорби, встающей к тучам багровым
Из хижин смердов и огнищан.

Они молились за тех, чьи рубища —
В поту работы, в грязи дорог;
О бражниках по кружалам и гульбищам,
О ворах, вталкиваемых в острог;

О веке буйном, о веке темном,
О горе, легшем на все пути,
О каждом грешном или бездомном
Они твердили: Спаси. Прости!

Они твердили, дотла сжигая
Все то, что бренно в простой душе,
И глухо, медленно жизнь другая
Рождалась в нищенском шалаше.

Их труд был тесен, давящ, как узы,
До поту кровавого и до слез;
Не знают такого страшного груза
Ни зодчий,
ни пахарь,
ни каменотес.

И мощь, растрачиваемую в раздольи
На смены страстные битв и смут,
Они собирали до жгучей боли
В одно средоточье:
в духовный труд.

Над белоснежною Меккою —
гибкой планеты хвост,
Дух песков накалённых
и острых могучих звёзд.
Звёзды вонзают в душу
тысячи звонких жал….
Благоговейный трепет
сердце пророка сжал.
Слышится ближе, ближе
шум непомерных крыл:
Конь с человеческим ликом
россыпи неба скрыл;
Грива — белыми волнами, сам он — словно туман;
Имя коню — Молния,
эль-Бохран.
Мчит пророка на север десятикрылый гонец,
Хлещет сирийский ветер,
душит, и наконец,
Весь запылён пустынею,
сполохами палим,
Сходит ночной наездник
в спящий Иерусалим.

В уединённом храме
ждут Моисей и Христос,
Вместе молятся трое
до предрассветных рос.
И в выси, откуда Солнце
чуть видимо, как роса,
Конь ездока возносит
на Первые Небеса.

Иерархии гигантские ширятся впереди:
Между очами ангела — тысяча дней пути…
Но на последнее Небо глагол непреклонный звал:
Скрывают лицо Аллаха
семьдесят покрывал,
И за покрывалами — голос, как ста водопадов шум,
Как опоясанный громом
и молниями
самум:

— Восстань и гряди, избранник, вдоль всех городов и стран,
Провозглашай народам
Мой истинный Аль-Коран! —

Головокруженье… омут…
отпрянувшие Небеса,
Звёзды, летящие вверх… Гаснущие голоса…
Толща холодных туч…
Старый кирпич
стен…
Ещё не остывшее ложе
и плоти свинцовый плен.
По-прежнему бдит над Меккой
белой кометы хвост,
Дух песков остывающих
и острых могучих звёзд.

Я не знаю, какие долины
Приютят мой случайный привал:
Кликнул вдаль меня клин журавлиный,
По родимым дорогам позвал.

Нет за мной ни грозы, ни погони;
Где ж вечернюю встречу звезду,
К чьим плечам прикоснутся ладони
Завтра в тёмном, бесшумном саду.

Мук и боли ничьей не хочу я,
Но луной залиты вечера,
И таинственно сердце, кочуя
По излучинам зла и добра.

Прохожу, наслаждаясь, страдая,
По широкой Руси прохожу —
Ах, длинна ещё жизнь молодая,
И далёк поворот к рубежу!

Снова море полей золотое,
Снова тучи, летящие прочь…
Высоко моё солнце святое,
Глубока моя синяя ночь.

О, тихая полночь! — Узор
дум —
строже,
Алмазней вершины, — ясней
их зов…
Величит душа моя свет
Твой,
Боже,
И ум облекает хвалу
в ткань
слов.

— О дивном соборе
былых
дней
все мы
Из кубка преданий живой
пьем
слух:
Его пятиглавая блестят —
как шлемы,
И каменный лик просветлен,
как дух.

Не мириады ль текли,
свет
чая,
В годину разгромов и орд,
в дни сеч,
Сюда, где с амвона сиял
луч
рая, —
Таинственный образ в огнях
ста свеч.

С Урала, с украйн, от степных
рек
вольных,
С Онеги, с Поморья, где лишь
грай птиц,
Стекались, как мирная рать,
в град
стольный —
Соборно свой дух умягчить,
пав ниц.

Хор пел про невидимый плат —
Кров
Мира,
Про белый, как свет, омофор
он пел,
И, тысячью уст повторив
стих
клира,
Собор просветлялся — весь свят,
весь бел.

И в самодержавных сердцах
в час
гнева
Смолкал многошумных страстей
злой спор.
Когда опускала на них
Мать
Дева,
Печальница русской земли,
Свой взор.

В потоки любви претворив
боль
стонов,
Душа постигала свой путь,
свой крест…
— Честнейшая всех Херувим,
всех Тронов!
Славнейшая всех Серафим,
всех звезд!

И, тканна сердцами, хвалой
уст
пета,
Мерцала единым шатром
вся твердь,
Объемля народ, как покров
струй
света,
Надежнее царства,
сильней
чем смерть.

Вот,
Сплошь
Полная древними призраками,
Бьёт
Счёт
Полночь над башенным рвом.
Блеск
Рамп
Сразу сменяется сумерками…
Стих
Треск
Джазов, юркнув,
как
гном.

Груз
Тумб
В поступи люда развинчивающейся,
Ритм
Румб
В памяти бьётся, звеня…
Так
Прочь
Бросив запреты развенчивающиеся,
Мглит
Ночь
Броккена — злой
свет
дня.

Шарф
Мглы
Вьётся за каждою женщиною —
Знак
Лярв,
Мечущихся до зари,
Чтоб
К нам
Жался квартал поножовщиною,
Чтоб
Мрак
Царствовал час,
два,
три.

Лов
Рыск
В парках, бульварах, на набережной:
Там
Туп
Говор упрямой любви,
Там
Скрип
Пьяной гармоники судорожный:
Всхлип
Губ
Пряный: — Целуй,
— Мни,
— Рви.

Вон
Клумб
Нежные поросли вытоптаны;
Гной
Чувств
Приторен, как хлороформ…
Так
Рвёт
Похоть — столетьями выкованный
С душ
Гнёт
Будничных уз,
пут,
норм.

Вот
Тишь
Сходит на слизь человеческую,
В сон
Плит,
В чадную муть вещества…
Лишь
Здесь
Древняя правда фаллическая
Всё
Длит
Час своего торжества.