Стихи Евгения Гребенка

Эй, дяденька Охрим! прошу, за ум возьмись:
Владеешь ты и хлебом и волами,
И денежки в кармане завелись,-
Так черт тебя заносит ввысь,
Брататься с господами?
Шут с ними, брось ты их и с ними не водись,
А то, когда к тебе ни загляну я в хату,
Ты с благородием сидишь запанибрата
И водку хлещешь чуть ли не ведром.
А если в нашу занесет сторонку
Заезжего судейского барчонка —
Уж он, как саранча, живет твоим добром.
Но то по пять деньков, веселый, благодушный
Гостит и пристав сам, что маков цвет лицом,
И жалких кляч его полнехонька конюшня
Сыта твоим сенцом.
А между тем давно хлеб в поле ожидает,
Его и птица бьет и ветер рассыпает,
А дядя — все чудит;
С панами он по чарке да по чарке,
Последний грош уж вытряхнул шинкарке,-
А с ними сам господь равняться не велит.
Ведь сказано: панам гулять и веселиться,
А нам, неграмотным, хлеб добывать, трудиться.
Охрим! не сделайся посмешищем села,
Брось, говорю, торчать в компании неравной!
Вот, слушай. Роза у меня совсем недавно
Вдруг в огороде расцвела,
И надо ж на беду, чтоб рядом хмель пробился!
Сначала хорошо с соседкою он жил,
Ан глядь — уже дружок за ветку зацепился.
Взглянул попозже я — всю розу он обвил,
И роза сразу захирела,
Поблекла, после пожелтела;
А распроклятый хмель, как мята, зелен был.

Хочу я молиться; душа моя просит
Беседы отрадной с источником сил;
Волнение мира она не выносит,
Ей мало курений обычных кадил,
Ей тусклым сияньем горят наши свечи,
Безжизненны наши хвалебные речи
И слаб и незвучен наш клир!
О, дайте мне волю! Где степи родные
Слились с небосклоном в безбрежной дали,
Где чистые своды небес, голубые,
Лобзают зеленые волны земли,
Туда полечу я: в час грозныя бури,
Как ветер взволнует степной океан
И тучи столпятся в небесной лазури,
Бестрепетно стану на дикий курган.
Пусть небо сверкает святыми огнями,
Земля, как преступник, дрожит под ногами;
Спокойствие ляжет на душу мою.
И там я, внимая громов перекаты,
Святую молитву святому трикраты
Языком достойным спою!

В степи Чертополох ворчал на Коноплинку:
«Негодная, меня толкаешь под бока!»-
«Да как же мне расти,- ответила былинка.-
Ты не оставил мне земли для корешка!»

Найдется средь людей колючке этой пара.
Других тесня, в ответ он требует любви.
Такого знаю я,
— Попробуй назови!
— Да ну его! Боюсь прогневать комиссара.

Порой ко мне с далекой вышины
Слетит фантазия цветущая, живая,
Мелькнет и – скроется; и после долго сны,
Ее волшебный образ повторяя,
Тревожат мир душевной глубины.
Вы, как фантазия, беспечны, прихотливы –
Явились и исчезли предо мной…
Вы будете по-прежнему счастливы,
А я? Быть может, я порой
(Чудак, взлелеянный мечтами),
Былое вспомня в тишине,
Я стану петь и плакать над стихами
О той, которая не думает о мне.

Был день – и земля, упоенная жаром,
Роскошно томилась в объятьях небес;
Обширное море пылало пожаром,
Дышал ароматами лес.
Но день догорел – и обычной порою
Затеплился месяц над сонной землею:
Пред ним задрожала земная краса –
А месяц, открывши бесстрастные очи,
Все выше плывет. И под куполом ночи
Свершались небес чудеса…
Звучат сладострастно леса и поляны:
То песни поет соловей;
И тонкой струею дымятся туманы
От гор – от земли алтарей.
Душистые недра цветы раскрывая,
Курят в тишине фимиам…
И в знойном томленье земля, изнывая,
Трепещет и рвется к блестящим лучам,
А месяц какой-то неведомой силой
Земные восторги впивал,
И веял на землю покоем могилы,
И блеском холодным ее обливал.
Недолго она теплотою дышала
И негой душистой: на жарких полях
Цветы затворились, земля засверкала
Пред месяцем светлым в холодных слезах.
О дева милая! Напрасно,
Полна и неги, и огня,
Так бешено, так сладострастно
Ты жмешь в объятиях меня.
Мой ангел юга черноокий!
Восторг любви твоей высокой,
И бескорыстный, и святой,
Я не пойму моей душой,
И на кипучие лобзанья
Я, света хладного созданье,
Отвечу лаской ледяной –
И взор твой светлый, полный жизни,
С улыбкой горькой укоризны
Сверкнет печальною слезой.

Господарь Иоанн,
Всей Молдавии пан,
Ожидает гостей издалёка,
Блеск и шум во дворце,
Господарь на крыльце,
И народом кипит двор широкий.

На степи вьется пыль;
Смотрят все: не они ль?
Точно, войско сюда подступает,
Стройно идут полки,
Распустив бунчуки.
Их начальник к двору подъезжает.

Он собой некрасив,
Длинный ус его сив,
Но, как юноша, гетман проворен;
Он приземист, плечист
И на вид неказист,
И лицом, как татарин, он черен.

На гетм_а_не наряд
Не блестящ, не богат,
Только сабля в каменьях сверкает.
То Свирговский гетман.
Господарь Иоанн,
Как родного, его обнимает.

И, как были в пыли,
Во дворец все пошли
И за трапезу шумную сели.
Пир поднялся; кругом
Ходят кубки с вином.
Гости молча и пили и ели.

Близок пир уж к концу;
И у всех по лицу
Разыгралось веселье живое.
Иоанн тут встает
И дукаты кладет
На тяжелое блюдо горою.

И к гетману принес
Золотой тот поднос,
И сказал ему, кланяясь в пояс:
«Из далекой земли
Вы к нам в помощь пришли,
Вы устали, для нас беспокоясь.

Вам неблизко идти,
Отдохните с пути
Да примите ничтожную плату;
А врагов победим —
Мы вам больше дадим:
Сторона наша златом богата».

Как степной ураган,
Потемнел наш гетман,
А глаза, как огни, засверкали;
Блюдо в руки он взял
И сурово сказал:
«Против турков вы нас приглашали.

Из крещеной земли
Мы на помощь пришли
Защищать христианскую веру.
Ты забыл, Иоанн,
Что я вольный гетман,
И расщедрился, право, не в меру.

Я себя не продам;
Это стыд, это срам,
Чтоб казак нанимался из платы.
Денег мы не возьмем! —
И звенящим дождем
На пол брызнули с блюда дукаты. —

Если хочешь друзей
Угостить веселей,
Дай нам бочку вина дорогого:
Мы вино разопьем
И неверных побьем;
Нам подарка не нужно иного».

Десять бочек вина
Осушили до дна
Казаки на дворе Иоанна;
И рубили врагов…
Был обычай таков
Казаков и Свирговского пана.

Пир волшебными огнями
Разливался и горел,
Стройнозвучными стихами
Хор певцов веселый пел.
Мы гуляли именины
Басни русския творца,
От времен Екатерины
К нам дошедшего певца.
Все мы шумно пировали
На волшебном пире том
И поэта увенчали
Свежим лавровым венком.
Как он был велик, прекрасен
В этот миг, седой певец!
Неподкупен и согласен
Был восторг к нему сердец.
Мы смотрели с умиленьем
На поэта-старика;
Жрец прекрасный вдохновенья,
Он нам дал благословенье:
Лист лавровый от венка.

Этот чистый дар поэта
Я умею оценить,
В треволненьях, в буре света
Стану я его хранить;
А о празднике народном,
Бескорыстном, благородном,
Поздним внукам расскажу
И листок венка Крылова
Для потомка молодого
Как святыню покажу.

Тебе, с супругой молодою,
Я посылаю мой поклон;
Хоть кстати, хоть некстати он,
А я пишу; со всех сторон
Я буду прав: стихом докучным,
Быть может, стану я смешон,
Но ты ведь знаешь мой закон,
Что лучше быть смешным, чем скучным.
Давно ли мы на острову
С тобой так скромно жили вместе?
Ты ни во сне, ни наяву
Тогда не бредил о невесте;
Но год прошел, а много – два,
Твоя ученая глава
Венцом супружества сияет!
Егор опять на острову,
Женат не в шутку – наяву,
Живет себе да поживает.
Да укрепит тебя аллах,
Чтоб ты страницы новой жизни
Безропотно, без укоризны
Читал и в прозе, и в стихах;
Желаю – в море дней безбрежном
Чтоб дни украсились твои
Покоем, счастьем безмятежным,
Согретые приветом нежным
Святой супружеской любви,
Чтоб ты супругой был утешен,
Чтоб ты довольством был богат,
Чтоб на квартиру твой возврат
Всегда был поцелуем встречен,
Чтоб каждый шаг твой был отмечен
Блаженством, чтоб в кругу друзей
Ты был довольней, веселей,
А дома чтоб провел приятней
Ряд зимних, длинных вечеров,
Чтоб жег поменьше в печке дров,
Чтоб даже чай был ароматней –
Ну, словом, счастлив будь, мой друг,
Как человек и как супруг,
Фундаментально – не мечтами!
А я – но это между нами –
Опять свое, опять мечтать!
Примусь на небе замки строить…
Одно меня лишь беспокоит:
Ужасно зубы, брат, болят.

Поехал далёко казак на чужбину
На добром коне вороном.
Свою он Украину навеки покинул,
Ему не вернуться в отеческий дом!
Напрасно казачка его молодая
И утро и вечер на север глядит,
Всё ждет да пождет, из полночного края
К ней милый когда прилетит.
Далёко, откуда к нам веют метели,
Где страшно морозы трещат,
Где сдвинулись дружно и сосны и ели,
Казацкие кости лежат.
Казак и просил, и молил, умирая,
Насыпать курган в головах:
«Пускай на кургане калина родная
Красуется в ярких плодах.
Пусть вольные птицы, садясь на калине,
Порой прощебечут и мне,
Мне, бедному, весть на холодной чужбине
О милой, родной стороне!»

«Светла речка под окном твоим шумит:
Можно, девица, коня мне напоить?»-
«Кто мешает!.. да подальше от меня:
Я мала еще, боюся я коня».-
«Мак червонный под твоим цветет окном;
Мак притоптан: кто ходил к тебе по нем?»-
«Полно, парень, злые речи говорить!
К сиротинке бедной станет кто ходить!»-
«Бог с тобою! До тебя мне дела нет;
Да скажи, зачем ты сердишься на свет?»-
«Я не знаю, что-то сталося со мной:
Все мне грустно, плакать хочется одной».

В степи седой стоит курган передо мною;
И мысль моя полна неясною мечтой!
Он говорит забытой стариной
И дух животворит собою.
На нем растет полынь, всегдашний друг степей;
Густой крапивою его чело венчалось.
Украйна исстари войною раздиралась,
И шум воинственный умолк недавно в ней.
Но для чего курган насыпан величавый?
Питомец давний многих лет,
Иль нашим прадедам, любимцам бранной славы,
Служил он пристанью в дни грозные побед?
Или под этою землею
Лежат Украины сыны,
Сраженные врага рукою
За славу и покой отеческой страны?
Быть может, в разъездах отважных, далеких
Казаки летели в чужой стороне;
Оставивши домы и дев чернооких,
Искали добычи в кровавой войне.
И, гривы вздымая, питомцы Сулы
По полю отважных, как ветры, несли
Далеко, далеко – к родным куреням.
На запад клонилось светило;
А шайка скакала по чистым степям,
На степи все сумрачно было:
Безбрежна пустыня; все дико кругом,
Сливался с равниной вдали небосклон.
Лишь изредка коршун пред ними взлетит
И кущи ракиты ветвистой,
Иль змей, изгибаясь, в траве зашипит,
Блестя чешуей серебристой.
Но кони стремятся – и горная пыль,
Всклубившись, садится опять на ковыль.
Покрылась пустыня вечернею мглой.
И ветер надулся полночи…
Пред шайкою скачет казак удалой;
На юг устремляет он очи
И мчится, как вихорь, вдоль гладких полян,
То их предводитель, то их атаман.
Но вот на кургане мерцается свет;
Блестит он приветно, как прежде.
Так в мрачную душу порою прольет
Утеху луч ясной надежды!
«Дружнее, товарищ! Дружнее, дружней!
Повеяло ветром знакомых полей!
Там плещется Уда[й] о берег родной;
Я слышу родимые звуки!
Как сладко забыться в объятьях драгой,
Скитавшись так долго в разлуке».
Казаки примчались в отеческий стан,
И местом веселья был мрачный курган.
Иль, может быть, когда война ярилась,
Коварный лях Украйну разорял,
И гайдамаков шайка билась,
И сын степей средь боя возрастал,
Когда несчастною страною
Ордынец шел, как мрачный демон зла –
Пред ним смерть жадная текла
И кровь дымилась под рукою.
В то время смутное войны
Дрались Украины сыны
За вольность родины святую.
Они с врагом пытали сил,
И тыл ордынец обратил,
Забывши славу боевую.
Но на кровавых тех полях
Был не забыт усопший враг:
Христовой верой пламенея,
Казак чтит мертвого злодея.
И под твоей, курган, землей
Татарский прах зарыт в глуши степной.
Теперь же на кургане этом,
Не думая о старине,
О храбрых предках, о войне,
В палящий полдень, жарким летом.
Под темнолистным холодком
Пастух храпит спокойным сном!
И часто здесь в часы заката,
Когда на тверди голубой
Утонет солнце в лоне злата
И даль сольется с темнотой,
Чумак, идя в пыли дорогой,
С простосердечным земляком
Свой ужин разделив убогой,
Перед раздутым огоньком
Затянет песню на кургане
О Самойловиче-гетмане,
О запорожских казаках –
И пламень дедов на глазах,
Как луч мгновенный зарницы,
Блеснет сквозь черные ресницы,
Но замирает в тот же миг!..
Я часто средь степей глух[их]
Внимал сим песням заунывным.
Наполнен вдохновеньем дивным
И дивным чувством обуян,
Глядел на сумрачный курган
Под ясным кровом лунной ночи;
Мои горели чем-то очи;
И свиток древности седой,
Я мнил, развернут предо мной.

Слыхали ль вы, когда в дубраве темной
Под кровом девственных ветвей,
Склонясь на грудь подруги скромной,
Руладит песню соловей?

Видали ль вы, когда пожар Авроры
Горит на небе голубом
И темный лес, и степь, и горы
Румянит розовым лучом?

Слыхали ль вы, когда краса-девица
«Люблю», робея, говорит:
Слеза сверкает на реснице,
И пурпур на щеках горит?

Не правда ль, тот огонь ярчей огня востока
И голос тот приятней соловья?
Он дух живит, он мысль несет высоко
И красит дни земного бытия.