Стихи Федора Глинки

Приди, о ночь! приди ко мне,
Как на условное свиданье!
Пусть гаснет пылкое страданье
В твоей прохладной тишине!
Ты, сизою своей одеждой
Окутав бедную постель,
Уложишь спать меня с надеждой…
Я сплю… И тайная свирель
Играет где-то дивны звуки:
И не она ль манит мечты?
И не она ль отводит муки?
Кто вас, воздушны красоты,
В приют тоски моей сзывает?
Кто так природу украшает
В моих заплаканных глазах?
Каких небес я вижу своды?
Картины счастья и свободы,
Лимон и лавры на холмах…
Но шум вломился с суетою,
И прочь с очей мечты и лень…
Опять идет мой грустный день
С своей несносной долготою…

Восток краснеет за горою,
Седлай мне чалого коня!
Любовь, любовь зовет меня!..
Когда б мне утренней порою
Еще у милой побывать,
Еще одно «прости!» сказать!
Дай шарф, Раисой подаренный,
Ее слезами орошенный:
В боях, в турнире — он мой щит!
Когда ж судьба меня сразит,
Когда навек расстанусь с милой,
Пусть веет над моей могилой!

Весна с дубравными певцами
Сошла волшебницей с небес;
Помолодел нагорный лес;
Касатки вьются над зубцами.
И всё толпой в волшебный плен,
Живет и дышит наслажденьем;
Лишь я, судьбы моей веленьем,
Бегу от сих зубчатых стен!

Лобзаясь нежно ветерками,
Я стану думать, что я с ней,
Ее лобзаюся устами…
Но стоны горести моей
Пошлю я к милой с стоном бури.
Где конь, мой конь? Уж день в лазури!
Нас ждут, летун! пора лететь
Проститься с ней — и умереть!

«Не плачь, о друг мой неизменный!
Как быть? Не нам владеть судьбой:
Есть вечный мир — за жизнью бренной,
Там, там, мы свидимся с тобой.
Не унывай!.. я буду славен!
Вот плетень из твоих власов,
Вот шарф! он мой, с ним кто мне равен)
Прости!..» И уж не слышно слов!..

И вот: два я во мне, как тигр со львом,
Проснулися и бьются друг со другом;
И я в борьбе расслаб, отяжелел,
И плоть моя сгустилася во мне…
Я тяжесть тела слышу на себе,
И чувствую, что я хожу под ношей,
И чувствую… Земля влечет меня,
Сося в себя, как змей, свою добычу:
Я, с каждым днем, врастаю больше в землю,
Пока совсем зароюся землей…
И слышно мне: вкушенья острый яд,
Как тонкое начало разрушенья,
Из кости в кость, из жилы в жилу ходит
И изменяет весь состав мой прежний.
Нетленья сын, я обрастаю тленьем:
Чувствительность под чувственностью стонет,
И на живом ношу я мертвеца!!..

Как опирается пловец
Ретивой грудию на волны,
Так на твою любовь, Отец!
Я оперся, надежды полный…
Играй, волна! кипи, волна!
Пылай, гроза! шуми, ненастье!
Запала в душу мысль одна:
«Я где-нибудь да встречу счастье!»

Друзья, залетные гусары!
Шумит военная гроза!
Готовьте меткие удары;
Посмотрим смерти мы в глаза!

Идут необозримым строем,
Но мы прорвем их тесный строй;
Повеселимся грозным боем,
Навалим трупы их горой…

Еще долина не отстонет
И гул не стихнет по горам,
А гордый враг в крови потонет,
И мы — опять к своим огням!

Там к небу теплые молитвы!
И спор веселый закипит
О чудесах протекшей битвы,
И ночь, как птица, пролетит!

Я вспоминаю сенокосы
На свежих, ровных берегах,
Где зной дневной сменяют росы;
И крупный жемчуг на лугах
Блестит под желтою луною;
И ходит ковшик пировой
Между веселыми косцами,
Меж тем как эхо за горами
Разносит выстрел зоревой.
Вдали заботен темный город,
Но на покосах шелковых
Всяк беззаботен, бодр и молод
Под звуком песен удалых.

Как я люблю картину нивы,
Когда, зернистая, питанием полна,
Как перси матери-кормилицы, она
Колышется под ветерком игривым
И перекатная волна
По ней, как по морю, гуляет…
Над ней светлей и ночи мрак;
Ее природа одевает,
Как деву юную на брак!
Под сводом яхонтовым неба
Как хороша для наших глаз
Сия сокровищница хлеба!
На ней и бисер, и алмаз,
И жемчуги горят в дожде росистом…
И слышно далеко, в раздолий полистом,
Как резко звонкие кричат перепела,
И зелень, по местам, приветливо светла,
И ласково манит прохожих взоры
Огонь холодный светляка,
И селянин еще издалека
О жатве будущей заводит разговоры.

Военная песнь, написанная во время
приближения неприятеля к Смоленской губернии

Раздался звук трубы военной,
Гремит сквозь бури бранный гром:
Народ, развратом воспоенный,
Грозит нам рабством и ярмом!
Текут толпы, корыстью гладны,
Ревут, как звери плотоядны,
Алкая пить в России кровь.
Идут, сердца их — жесткий камень,
В руках вращают меч и пламень
На гибель весей и градов!

В крови омочены знамена
Багреют в трепетных полях,
Враги нам вьют вериги плена,
Насилье грозно в их полках.
Идут, влекомы жаждой дани, —
О страх! срывают дерзки длани
Со храмов Божьих лепоту!
Идут — и след их пепл и степи!
На старцев возлагают цепи,
Влекут на муки красоту!

Теперь ли нам дремать в покое,
России верные сыны?!
Пойдем, сомкнемся в ратном строе,
Пойдем — и в ужасах войны
Друзьям, отечеству, народу
Отыщем славу и свободу
Иль все падем в родных полях!
Что лучше: жизнь — где узы плена,
Иль смерть — где росские знамена?
В героях быть или в рабах?

Исчезли мира дни счастливы,
Пылает зарево войны:
Простите, веси, паствы, нивы!
К оружью, дети тишины!
Теперь, сей час же мы, о други!
Скуем в мечи серпы и плуги:
На бой теперь — иль никогда!
Замедлим час — и будет поздно!
Уж близко, близко время грозно:
Для всех равно близка беда!

И всех, мне мнится, клятву внемлю:
Забав и радостей не знать,
Доколе враг святую землю
Престанет кровью обагрять!
Там друг зовет на битву друга,
Жена, рыдая, шлет супруга,
И матерь в бой — своих сынов!
Жених не мыслит о невесте,
И громче труб на поле чести
Зовет к отечеству любовь!

Сосед шумит,
Сосед кричит,
Сосед Макар лишь чуть не воет,
Что под носом его, в его глазах,
Плутяга-крот всё роет, роет…
«Ну, веришь ли, мне жалко — страх!
И сердце, братец, так и ноет:
Любимую гряду, злодей, изрыл.
Вот и дубина есть… уж я б его хватил,
Потешился б над вражьею спиною! —
Так говорил Макар, кроту грозя. —
Да, видишь сам, он роет подо мною,
А мне попасть по нем нельзя!..»

Сосед Макар! бывает случай разный:
Так роются под нас и клевета и ложь,
Так подрывается увертливый приказный:
И видишь, и шумишь порой, и бьешь,
Да все по нем не попадешь!..

У души есть свои наслажденья,
У души есть заветный свой мир:
Своя вера — свои убежденья.
У души свой таинственный пир!

И душа про свое замышляет
И, уйдя из сетей суеты,
Как беглянка летает, летает
Под наметом святой высоты.

Хоть Подругу наш остов телесный
По житейской таскает грязи;
Но Она, как природы небесной,
Все в таинственной, с небом связи!

И к душе налетают и гости,
И целует налетных сестра;
Но, незримых, не знают ни кости,
Ни телесная наша кора!

И напрасно к ним рвутся тревоги,
И напрасно мир сети плетет:
У души есть пути и дороги;
Пожелает — вспорхнет и уйдет!

Ветер тихий, ветер тихий,
Тиховейный сын весны,
Ты зачем так долго медлишь
В милой родине моей?

Напитайся, ветер тихий,
Ароматом здешних мест
И лети, лети в чужбину
Под шатры в военный стан.

Быстротечный, быстротечный,
Сладководный шумный Днепр!
Говорят, свои ты волны
К морю синему несешь…

Что до моря? — Не напоишь
Ты бездонной глубины;
Потеки, река родная,
К другу сердца в чуждый край

Там на знойном битвы поле
Жаждет воин молодой:
Окропи уста и раны
Сладкой родины водой!..

Месяц светлый, месяц светлый!
Что на бедную глядишь? —
Не осушит луч холодный
Слез горючих на очах…

Ах, спеши туда, где милый,
И златым своим лучом
Заблистай ему светлее,
Поиграй с его мечом!..

Но, увы! напрасно дева
О любезном слезы льет:
Он давно за Рейном шумным
Беспробудным сном почил!

Воин храбрый, воин храбрый,
Не видать тебе луны,
Ни красы родного солнца,
Ни полей родной страны…

О тебе дойдет лишь слава
В милый сердцу русский край,
Что на битвах ты, как русский,
Храбр и страшен был врагам.

Много пало, много пало
Там, в зареинских полях;
Но блажен, кто умер славно:
Он бессмертен будет век!..

Нет, други! сердце расщепилось
И опустела голова…
Оно так бойко билось, билось
И — стало… чувства и слова
Оцепенели… Я, бескрылый,
Стою, хладею и молчу:
Летать по высям нет уж силы,
А ползать не хочу!

1

С духом, лестью омраченным,
Пустословствует наш век,
Что с огнем в душе священным
Не родится человек.

2

Что от пятки до макушки,
Движим влагой мозговой,
Обезьяны иль лягушки
Есть потомок он прямой.

3

Но довольно, чтоб пред светом
Кануть мыслям сим на дно,
Стань лицом к лицу с поэтом:
Прочитай Бородино!

«Послушай, мой ясновельможный князь!
Я Казимира уважаю;
Но, с твердою душой родясь,
Страдал и вдвое пострадаю,
Ни вас, ни сейма не боясь, —
За край, за род мой и за племя!
Подумай, Любомирский, сам:
Хмельницкий говорит как друг, — не то уж время,
Чтоб лях давал законы нам
И посылал разъезжих строгих
Сбирать с колодезей налоги
И церкви божии запродавать жидам!..
Вот положили — соберемся
И в Белой Церкви погостим:
Мы завтра там. Там мы о мире попечемся.
Условием, вельможный князь, твоим
Доволен!
В нем сказано, что всякий волен
По званию конвой и свиту привести:
Куда уж козаку за панством вслед ползти?
Вы будете на съезд с шляхетством, с гайдуками;
Однако ж кое-кто приедет и за нами!»
Расстались. Вот примчалась весть,
Что поляки скрывают месть;
Что свежая больна им рана
И им хотелось бы путем прижать Богдана
И в сеть уловкою завесть
На съезде. — Мудрено! он крепко верил в бога,
И с колыбельных лет военная тревога
Ему, как мать родная, знакома;
Притом Хмельницкий, был великого ума.
Большой конвой вели с собой поляки,
Чтоб, в недостатке слов, взять верх хоть силой драки;
Но трудно завести в заманку козака!
Узнав, что конница козачья далека,
Готовил лях свои уловки…
Богдан послал лихого ездока:
«Умри — скачи до Кочерговки.
Тут сорок верст, там сорок два полка!
Дружней, быстрей, из всей козачьей мочи,
Пусть мчатся на рысях… чтоб быть как тут к полночи!
Я знаю, наши прилетят!
И пусть все за лесом полягут по ватагам!..»
Кипит в душе Хмельницкого отвага,
Идет на съезд… Паны шумят,
Закинув кунтуши, преважно
Закручивают длинный ус,
И смотрят свысока, и говорят протяжно…
Хмельницкий не был сроду трус;
Однако ж видит: идут толки,
Паны особятся, какой-то есть секрет;
Ни откровенности, ни ласки нет,
И на него глядят как волки.
Вот он: «Шляхетные паны!
Как много привели вы свиты,
И ваши вершники все золотом прикрыты;
А мы, военною порой утруждены,
На клячах кое-как примчались;
Но, чтоб над козаком вы больше не ругались …»
Он стал перед окном,
Махнул платком —
И зашатался дом:
Под топотом копыт заговорило поле,
И света божьего, в пыли, не видно боле!
Не стало пыльных облаков —
И двадцать тысяч Козаков,
Прогнав толпу вельможеских холопей,
Стоят!
И двадцать тысяч ратных копий
Торчат!
Паны удобрились — и мир подписан,
Который славою в скрижаль времен записан.