Стихи Геннадия Айги

Что богом забыто во сне
под этою тонкою кожицей?

Он — здесь удивился впервые,
и это пространство знаменательно тем.

Самые тихие волны
и самые далекие берега…

И где там я?
Ведь глаза открываются
ресницами в мою сторону,
и где-то под ними я становлюсь

никогда и не существовавшим.

Я звуков боюсь,
и боюсь я света
за это лицо,

но жизнь уж проходит, и мы выдержим все
на этот раз.

Памяти Б.Л. Пастернака

провожу и останусь как хор молчаливый
я в божьем пространстве весь день предуказанный
с движеньями зимнего чёткого дня
словно с сажею рядом

а время творится само по себе
кружится пущенный по миру снег
у монастырских ворот
и кажется ныне поддержкой извне
необходимость прохожих

а уровень века уже утверждён
и требует уровень славы
лицо к тишине обращать
и не книга но атлас страстей
в тиши на столе сохранён

а год словно сажа коснётся домов
в веке старом где будто разорваны книги
и любая страница потребует
линий резки и складки к себе
через мои рукава
где холод где рядом окно а за ним
сугробы ворота дома

сидишь в качалке: о тоска невыразимая!
укачиваешь
сам себя
себе выдумывая мать… –

теперь уже – саму В с е л е н н у ю

это
как будто
в Боге была голова
а оставшись потом одинокой
обнаружилось: День затемнялся (и были дела)
также сиял — раскрываясь!
происходящее было сознаньем — должно быть
таяло малостью-мною
в Том — облака открывающем словно ворота
ум заставляя — блистать!— а границы
временем были: разрывами
в ярко-едином
(касаясь Земли)

белым и светлым вторым
страна отдыхала

причиной была темноте за столом
и ради себя тишину создавая
дарила не ведая где и кому

и бог приближался к своему бытию
и уже разрешал нам касаться
загадок своих

и изредка шутя
возвращал нам жизнь
чуть-чуть холодную

и понятную заново

дорога всё ближе поблёскивает: будто поёт и смеётся!
легка – хоть и полная – тайн
словно всё более светится светом её
Бог – долго-внезапный!.. – о пусть не споткнётся – и пусть доберётся
до брошенной деревушки!
ласточки реют – светясь
словно воздушная – всё ближе над полем
веет – теперь уже чем-то «домашняя»
дорога – как шёпот!
как чьё-то дыхание
в дверь

Бледное лицо —
золотая кожура тишины!..

Где-то движутся сны
налегке,
и нет ничего,
кроме заигрывания бога
с самим собой
за этим его

прикрытием.

И — из этой игры
дочеловеческих начал
мне остается
познанье тоски.

к голубя сон превращенный в сидящую тихо при первой звезде
высокой как девичий обморок
как детский ночлег на дворе!

и красными досками воздух
c луною входящий
в проемы везде

и весть-то протянута в видимом вечере к дальней заре
как переваливающийся вдоль старого дерева
мир гиацинтов

где красное поле глубоким накатом
нисходит к горе

и нежного дела одевается дух уже третий
и кровь ли цветка словно тамр индийский:

под кровлей разыгрываясь
в цветы соберется в саду

и лишь выходящий из солнца содержится в духе загаданном
светлее чем бинт

Птица у стенки, падая замертво,
клювом скользнула по белой бумаге,
я не вижу ее, но она — у нее,

потому это знаю,
что стыжусь ее взглядов.

Блеск подглазья,
как будто бесстыдно положенный
пальцами мальчика,
на мост поведет
меня через час,

и будут флаги свободны,
и далеки, и свежи;

это ведь за нее устаю
и за нее умираю
среди зелени странной:
все кругом состоит
из свисающих
и бесперспективных лоскутьев
осиновой дикой коры
без стволов и без веток;

а стыд за нее не проходит,
как будто касалась она
соломы на нищем гумне,
как будто из окон больницы

рассматривают ее вечерами
и знают: «не надо, не надо…»

и слишком уверенно
и равнодушно молчат.

голова
ягуаровым резким движеньем,
и, повернувшись, забываю слова;

и страх занимает
глубокие их места,

он прослежен давно
от окон — через — сугробы — наис — косок —

до черных туннелей;

я разрушен давно
на всем этом пути,
издали, из подворотен
белые распады во мгле
бьют
по самому сердцу —

страшнее, чем лица во время бурана;

все полно до отказа, и пластами тюленьими,
не разграничив себя от меня,
что-то тесное тихо шевелится
мокрыми воротниками и тяжелыми ветками;
светится, будто пласты скреплены
свистками и фарами;

и, когда, постепенно распавшись,
ослабевшее это пространство
выявляет меня в темноте,

я весь,
оставленный здесь между грудами тьмы,—
что-то больное
и невыразимо мамино,

как синие следы у ключиц

И. Вулоху

овес
зернами тебе подражающий
красным пятном отражался
на пару с тобой
когда в облике мысли нас видел сперва
Спас

сеть
осенним угаром возможна на ягодах
над кожею звоном твоим
но весть
восходящая ввысь
единственно суть

у ветра
синицы и друга
спросил я навеки ли мы
и доносилось снаружи печально:
«три»

состояние
стучаще-спокойное
действие
словно выдергиванье
из досок гвоздей
(сад
будто где-то вступление ярого-Ока
сад)

В. Сильвестрову

края его светлы
как слово Д е н ь в Завете

и скоро боль растает
(все ярче… вглубь…)

и медленно-боляще
огнем становится исчезновение

(…в прозрачности — как в «Гласе с Облака»)

а пить — как будто в Лете спать:

с лицом чужим
как бы натянутым:

над местом не-вещественным
опасным

и озаряться в той реке
огнем незримым тьмы

ты там мой друг
в беспамятстве сказавший:

«как жить? да шкурой на базаре торговать
своею
золотой»

уходит
как светлая нитка дыханием в поле

и бело-картонная гречка
срезается лесом

птицы словно соломинки
принимают шум леса на шеи

косички ее вдоль спины наугад
словно во сне начинают село
глядя на край каланчи

и там на юру на ветру
за сердцем далеким дождя золотого
ель без ели играет
в ю без ю