Стихи Григория Корина

Он вернулся с осколком в сердце
после войны
и попал на сборище сатаны,
и судил того,
на ком не было
и тени вины,
а мог
от позорного сборища отвертеться.
Но повинуясь указке,
он,
ни старый, ни юный,
образованный человек,
ни за что, ни про что
в душу плюнул
тому,
кто был чист и прям,
как весенний побег.
Больше он не делал подлости,
десять лет смотрит людям в глаза,
но осталось
от его подлинности
то,
что сказал
до постыдного «За!»
Каждый раз я его выгораживаю –
осколок в сердце, тяжкие времена,
но сколько прощенья ему
у Музы ни выпрашиваю,
она —
отрешена.

Анна, Осип, Марина, Борис,
Эти свечки зажег я сегодня.
Ты, священник, за них помолись,
Это свита не наша — Господня!
Не дошли до сих мест, не дошли,
Сатанинская резала сила,
Но убойные муки души
С ними вместе несла их Россия.
Но коснись они этой земли,
Где повсюду Господни заметы,
Все бы горе свое отвели
И сияли б Фаворские светы.
Да и сколько Господних даров
Прозвучало бы в их песнопенье
Среди каменных звучных дворов
И на Сретенье и на Успенье.
Ты, священник, наш друг и наш брат,
Повторяй вновь за именем имя.
Всех потерь не объять, всех утрат,
Бог не звал ли их в Иерусалиме?!

Что ни делаешь — все клином —
Из беды — в другую прешь,
И в своем пространстве львином
Вся вот-вот пойдешь под нож.
Перессорились округи,
И пойди угомони,
У людей в руках не плуги,
А родня в крови родни.
Город Бога! Наше горе,
На плечах Христовый Крест.
Успокой людское море,
Скоро жить всем надоест.
Солнце пало на Голгофу,
И хлопочет пилигрим,
Чьи Евангельские строфы
Мытарь вспомнит перед ним.
Мы торгуем всем, чем можем,
Даже продаем свой ум,
Но ничто мы не умножим,
Уходя из чума в чум,
Уходя из дома к дому,
В города из городов.
Господи! Мы впали в дрему
И сползаем в спящий ров.
Все проспали. И свободу
Трудно увидать из рва.
Делай, что тебе в угоду,
Прорастет твоя трава.

О пражский август, словно месяц,
Последний месяц бытия.
И в этом горестном замесе
Кружится дочери ладья.
Над ней грохочет реактивщик.
Рычит и танк и вездеход.
И выстрел где-нибудь просвищет
И в подворотню нас швырнет.
Живое все как бы ослепло,
Потеряны к нему следы.
Гром реактивный рушит небо,
Клоня соборы и сады.
И как в заупокойной мессе,
Не успокоиться душе,
И дочь дрожит, хотя мы вместе,
И это навсегда уже.

Добрая моя Армения,
Безупречная соседка,
Жаль, во дни мои старения
Видимся с тобою редко.
Неужели нам не свидеться,
Ты ли не была мне рада,
Как ты там, моя провидица,
Под снегами Арарата?
Столько горя перемогшую,
Велика твоя обида,
Окликаю как оглохшую, —
Все мы дети геноцида.

Сколько был латан и перелатан
И на войне, и после войны,
По костоломным кровавым палатам
В черных когтистых руках сатаны.
Но выживал он, ломаемый ломом,
Только и нес он приглушенный крик
Между больницей и жертвенным домом,
Зрелый мужчина, смиренный старик
Вот и сейчас не посмеет заохать,
Муку несносную молча сглотнет.
Небу протянет поломанный локоть,
Крестным знаменьем мелькнет небосвод.
Позже заполнится стражей палата,
Кровь просочится сквозь гипс на тетрадь.
Снова в бреду он услышит Пилата,
И заскрипит на колесах кровать.
«Боже, помилуй!» — неслышно он скажет,
Пытанный страхом вздохнет горячо
И улыбнется разгневанной страже.
Так это было и будет еще.

А.Д.С.

Ты не бойся, не страшись,
Все, как ты хотел, так будет.
Призрачная эта тишь,
Призрачна, как сами люди.
Ты разбередил свой век
И забыл о нем на сломе.
Свет двадцатого померк,
В нем ты, в разоренном доме.
И не скоро век другой
Твой, тобою порожденный,
Этот скинет роковой,
Весь проказой пораженный.
Век безумья не проспишь,
Буйство прет необратимо,
Для тебя настала тишь,
Вся земля в разрывах дыма.
Все ты знал, пока ты жил,
Все сказал за год до смерти.
До конца тянул из жил,
Из своих — для всех усердье, —
И взросло оно, и впрок
Только копится по крохам,
Незабытый твой урок
Разойдется по эпохам.
Кто же успокоит нас,
Поведет, от зла нас спрячет.
Сколько лет — за часом час
Кто, скажи, их обозначит?

Ровный цвет телесною загара
Обретал песок.
Возле моря в трепетанье жара
Возникал наш Бог.
Все на свете мигом изменилось,
Небо и вода.
Ты сошла ко мне как Божья милость
В два моих следа.
И ступни, прихваченные жаром,
Тропку размели,
И раздался в мире старом, старом
Новый свет земли.
Позабыта прежняя обуза.
Тяжести не стало на душе,
И твое второе имя — Муза —
Стало первым, и навек уже.

Что людям ни приснится!
Мне снятся лагеря.
Из проволоки граница
И тусклость фонаря.
Ко мне отец приходит,
Ко мне приходит мать.
Велят конвой и ходики
Свидание кончать.
Я требую начальника,
Конвойному грожу
И плачу от отчаянья,
Что ни за что сижу.
Но если повториться
Жизнь хоть во сне вольна,
Война должна мне сниться.
Не снится мне война.

Ложь,
Измену,
Трусость
И вранье,—
И тогда легко под небесами
И терять н находить свое.
Даже если станешь легче тени,
Не утратишь света бытия,
Лишь бы — миновало разночтенье
Лжи,
Измены,
Трусости,
Вранья.

Сор не выносят из избы.
А если та изба огромна,
И окна — с круг аэродрома,
И все за окнами слепы —
Сор не выносят из избы?
А если нет других отдушин,
А все внутри и все снаружи
От долголетия слабы —
Сор не выносят из избы?
А если все живут в обмане,
То — прячась с кукишем в кармане,
То — в звезды упирая лбы —
Сор не выносят из избы?
А если вся изба погрязла,
И что ни тронешь — срамно, грязно,
И срублены вокруг столбы —
Сор не выносят из избы?

Утром розовая птица
Прилетает погостить
И глядит, как шевелится
Спички пламенная нить.
Смотрит, смотрит, улетает,
Утром вновь в окне стоит,
Что-то эта птица знает,
Чиркну спичкой — улетит.