Стихи Григория Корина

Храбрый летчик, спасавшийся дважды,
На подбитом своем «ястребке»,
В мирном небе летал бы, отважный,
Отрабатывал бочку, пике.
Но в глазах твоих сдвоилось что-то,
И с подагрой не сесть за штурвал.
Ах, как быстро свое отработал,
Ах, как быстро свое отлетал.
Утром раненько плещешься в ванной,
Дожидаясь газеты своей,
Почитаешь, расправишься с манной,
И в ДОСАФ кольцевать голубей.
Ты глядишь на них странно, сердито,
Словно здесь ты застрял из-за них,
И жена твоя с архнаедитом
Голубей в снах изводит цветных.
А проснется, засядет за книги.
Сын по комнате ходит, озлясь,
Ненавидит творенья великих,
А в тетрадках подметная грязь.
Бедный летчик, спасавшийся дважды,
На подбитом своем «ястребке»,
Ты ложишься ни с кем не задравшись,
Не надравшись ни с кем в кабаке.
Даже рюмка — и та под запретом,
И болтлива, угрюма жена,
Снова «Правду» с великим портретом
Сверху скатерти стелет она.

Подземным переходом
На тротуар взойду
И вопреки невзгодам
Уткнусь в свою звезду.
Она сияет в луже
С окурками вразброс,
Как жизнь моя, нет! хуже!
Как чья-то жизнь без слез.

Не сули края иные,
Не сули мне благодать,
Родился я жить в России
И в России помирать.
Может, край обетованный
В самом деле в мире есть,
Но и без небесной манны
Мне пустынь своих не счесть.

Дни уходят, загребая
И меня с собой,
Свет запястья обнажая
Жилы голубой.
Свет судьбы! Она не скажет,
Что готовит мне,
В ней дыхание бродяжье
Дышит в каждом сне.
И незримо где-то воля
Начинает спор.
Вот и жду, какая доля —
Смех или разор.
Жду. Бывает все иначе, —
День мой не по мне,
И сижу прихвачен плачем,
С ним наедине.
И стекает год за годом,
Каждый год со мной
Под высоким небосводом
В пагуби земной.
Не бродяга, не бездомный,
А житья на грош,
И огромный и бездонный
Надо мною дождь.
На запястье обнажая
Свет мой голубой,
Торжествует голубая
Сила над судьбой.

Вам хватило бы трех моих новых стихов,
Из моих, может быть, трехста,
Чтобы вам простились все семь грехов,
И мирская вся суета.
Я бы отдал их вам не жалея нисколь,
Дал на выбор бы вам самому,
Если б вы облегчили несносную боль,
Хоть кому-нибудь одному.
Я бы вам никогда не напомнил о том,
Сколько ран нанесли вы другим,
И как брата любил, наклонясь над листом,
Как бы ни был я вами гоним.

Я в очередь, которая годами
Продлится, как положено, встаю,
И рукопись, набитую стихами,
Подобию прилавка отдаю.
Пока она продвинется на четверть,
Спокойного мне не увидеть дня.
А там, гляди, еще одно поветрие,
И вовсе позабудут про меня.
Но и тогда, среди толпы орущей,
Я молча и безропотно стою, —
За день прошедший и за день грядущий
На очередь я злобы не таю.
Я к ней привык. Среди ее отдушин
Есть и моя — в молчанье гробовом, —
Да видит глаз, да слышат мои уши,
Да не иссякнет дух мой под ребром.

Свой горестный с горбинкой профиль
Ты видишь в зеркале весь век,
И потому так часто кофе
Ты пьешь, чернявый человек.
И чем угрюмей и труднее
Слагается за годом год,
Тем выше шея иудея
Над скользким временем растет.
И хоть растерянней улыбка
И нежелательней поклон,
Но с иудейским звуком скрипка
Навек пронзила небосклон.
И может в этом вся затея
Бессмертия твоей души,
Что мускулы лица и шеи
До судорог напряжены.

Не земля, не в небе птаха,
Где и я летал, малец,
Родина моя – два праха,
Мать моя и мой отец.
Родина – мой брат — подвижник
Крест принявший на войне,
Дети, внуки, каждый ближний,
Воскрешаемый во сне.
И не белые березы,
И не вешний сок берез —
Родина – с рассвета слезы –
Горше в мире нету слез.

На срубе, у стенок железных
Сплоченных рядов гаражи.
И ряд мужиков безутешных
Здесь боль утишает души.
Дойти к магазину — минута,
Пора бы, да он все закрыт.
И вот начинается смута,
Движение праздных корыт.
Здесь тайные ходы и лазы,
И дружба лихих продавщиц,
И неотразимые фразы
Ловцов магазинных девиц.
И парни из близкой психушки
Не ждут у закрытых дверей,
Бутылочной яркой верхушки
Для них ничего нет верней.
Но быстро пьянеет палата
На звонкие деньги свои,
А рядом из школы ребята
Уставились в пьянь в забытьи.
И ловят сюжет за сюжетом
Из окон, раскрытых во двор,
И с завистью смотрят при этом,
Как действует шулер и вор.
На срубе, где жизнь повернулась
К ним глухо стеной гаражей,
Вся школа внезапно проснулась
И стала спросонья страшней.
Не в мире живет одиноком,
В субботу не грех — отдохнуть.
Взглянуть на гараж трезвым оком,
А пьяным — к себе притянуть.
Им вдоволь бутылки на утро
На всю пацанву по глотку,
И в их пробуждении смутном
Свершить в магазин по витку.
В тех малых, направленных мудро,
Никто не посмотрит: плати!
Блестит за прилавками пудра
На женской высокой груди.
И свету в глазах больше стало,
И очи их словно в раю.
А ждущим все мало, все мало.
Всем на посошок раздают.
За этот мешок из бутылок,
За эту его пустоту,
Положит малыш на затылок
С бутылкой и жизнь и мечту.
И снова гараж и машина,
Не глядя на них, зашумят.
И в небе заблещет картина,
Бензинный потянется яд.
Хоть так, посидеть бы на срубе
У плотных рядов гаражей.
Не жаль и последний свой рубль,
Своих обретя корешей.

Я плачу ночью, замирая, —
Не унеси моих детей!
Меня возьми — мне смерть родней,
Чем жизнь — я рухлядь ломовая.
Не знаю, где бредут они,
Нет весточки оттуда, с моря,
И я молю: от западни
Спаси их, отврати от горя.
Дай им от хлеба Твоего,
Дай над волной набраться духа,
Дай только им, мне — ничего,
К стеклу окна прилип, как муха.
Ты их верни сюда, домой,
Детей и внуков малолетних,
Молю в слезах, покрытых тьмой,
Из сил своих молю последних.

Я не буду никогда лауреатом
Твоих рек, твоих полей, твоих равнин,
Никакою платой и сверхплатой
Я не обольщусь, твой гражданин.
Я не знаю, где героика, где воля,
Это знает премиальный комитет.
Я с рождения моей страною болен,
У меня других болезней нет.
Все мои восходы и закаты
Вольные, как дерева равнин.
Мне не надо никакой награды,
Я не изменюсь, твой гражданин.

Шло с неба вниз землетрясенье,
За окнами метались тени,
Воздушный начинался плен.
Еще и утро не проснулось,
Еще дитя во сне тянулось,
А краска сыпалась со стен.
Шли в карусели МИГ за МИГом,
Неслись в остервененье диком,
Как обухом по голове,
Снижая пояс беспрерывный,
За реактивным реактивный,
И ветер прорастал в траве.
Шло с неба вниз землетрясенье
Домам, церквам на устрашенье,
Шатая стулья и столы,
Все ниже, ниже, ниже, ниже
Над каждой улочкой и крышей
И в каждый дом, во все углы.
Ушам не помогала вата,
И брат не мог расслышать брата,
И муж не понимал жены,
На лестничной площадке, сгрудив,
Тесня детей, сходились люди.
Уже вконец оглушены.
И с дочкой я стоял меж ними,
Устами шевеля немыми,
Боясь, что спросят у меня,
И мне придется им ответить
На русском, в стонущем рассвете,
Кто автор гибельного дня.

Он был по фамилии
Легашев или Левашев?
Он очень любил своих земляков,
летчиков и воздушных стрелков.
Это выяснилось под лестницей,
в двухэтажной деревянной избе,
в разговоре об ответственности
и нашей общей судьбе.
Он был по фамилии
Левашев или Легашев?
Он хотел от меня
несколько письменных слов
о настроении летчиков и воздушных стрелков
в нашем полку,
и вообще,
чтобы в воздухе
и в бараках
я был начеку.
Он белую нитку
на палец свой намотал,
я, может его бы вспомнил,
если бы он летал.
Он был по фамилии
Левашев или Легашев?
Он предлагал мне кличку,
Я не принял ее
и ушел.
Я однажды его видел
и больше никогда не встречал,
но дух его
надо мною
еще долго-долго витал.

Молитва – не стихотворенье.
В ней дышит новью повторенье.
И каждый раз она нова,
В ней дух святой, а не слова.