Стихи Григория Корина

Мы состарились, два старика,
И никто из двоих не ухожен.
Поседели собачьи бока,
Днем и ночью ты чем-то встревожен.
От людей скрыл под шерстью глаза,
Императорский шитцу, японец,
Ниспослали тебя небеса,
И живешь у московских околиц.
Вот и ходим мы, два старика,
Дважды в день, спозаранок и к ночи,
Не спускаю тебя с поводка,
Вдруг озлишься и номер отмочишь.
А прикрикнуть, тебя наказать
Не могу, и уста мои немы.
Молодым ты взлетал на кровать
Черным пышным цветком хризантемы.
Ни на шаг друг от друга, вдвоем,
Да и спим, как на нарах понурых,
Ты лежишь под кроватью пластом,
И гашу я о блюдце окурок.

Хорошо тебе, Арсений, с ангелом твоим,
Верно он с тобою ладит, шестикрылый Серафим.
Верная душа поэта всем должна быть дорога,
Не напрасно твоя рифма до конца была строга.
Никаких царапин в слове никогда не допускал,
А своей пролитой крови алый не гасил накал.
Носовым платком повяжешь, остановится сама,
Сколько твоей крови знала та военная зима.
Верно, это помнить должен шестикрылый Серафим,
Хорошо тебе, Арсений, будет с Ангелом твоим.
Вспоминать не будешь боли, да и кровушки своей,
Хорошо тебе на воле, там, где вечный соловей.
Книгу для него откроешь, там, где спрятаны стихи,
И склонитесь дружно двое, осторожны и тихи.
И душа вольется в душу, словно в дом родной войдет,
И начнет вас где-то слушать отдаленный небосвод.
Может, звезды ближе к ночи по-над книгою взойдут,
И Господь тебя увидит и, незримый, станет тут.
Хорошо тебе, Арсений, за тебя спокоен я,
Ты покоя не нарушил в смутных грезах бытия.
Услыхать бы только где-то голос твой, увидеть взгляд,
Возле глаз полоски света, знаю, и теперь горят.
Никому не стал в обузу, знаю, радостью зажег
Улетающую музу и волшебный сапожок.
Верно, он доволен, весел, Шестикрылый Серафим,
Облетать все грады, веси, да с послушником своим.

Я связан с ветром,
Связан с облаками.
Они моими.
Властвуют руками.
О, как они
Охотились за мною,
О, как они
Толпились надо мною, —
От Гудауты
До конца Европы
Они со мной
Братались по окопам.
Дождь ветровой
В мои пробился плечи.
Давно меня
Исправно доктор лечит.
Под горным солнцем,
В процедурной келье
Дождь тыщеверстый
Ловят в моем теле.
И каждый раз
Хотят извлечь при свете
В моих костях
Заблудший старый ветер.
Спасибо вам.
Мне хорошо под лампой,
Под световой
Баюкающей лапой.
Я выхожу
Из кельи процедурной.
Спасибо, день,
Спасибо, час лазурный.
Но только небо
Потемнеет с краю,
Уже окопный дождь
В моих костях шныряет.
И я лежу,
И чувствую руками –
Я связан с ветром,
Связан с облаками.

Даже автоматы лгут,
Телетайпы, свет в квартире,
Правда лишь блеснет, сожгут,
Места нет ей в этом мире.
Как они еще живут
На космическом просторе,
Или этот весь уют
Завершится нам на горе.
Где ни встретимся, крадут
Друг у друга, брат у брата,
Никого не обойдут,
Вся страна ворьем объята.
Жизнь земная хороша,
Только маловато века.
Вечную — хранит душа,
И не лгунья, не калека.
Мусор вычистится наш,
Как-нибудь вдруг отзовется
Позабытый карандаш
С тонким грифелем из солнца.

Не хотел умирать в дерьме.
Не хотел умирать в дерьме.
А снаряды рвались во тьме.
Словно мыши скреблись во тьме.
Впереди рвались и за мной,
То мне в спину, то в грудь волной
По-над самою выгребной,
По-над ямою выгребной.
Как настиг меня там налет,
Как заныл надо мной самолет,
Как схватился я за живот,
Как взмолился за свой живот.
Попадись я в той кутерьме,
Попадись я в той кутерьме,
Кто бы стал копаться в дерьме,
Кто бы стал копаться в дерьме.
Как я Бога просил — спаси!
Как я Бога молил: пронеси!
Не дай пасть мне так на Руси,
Если мне пропасть на Руси.

Я ничего не знал о псевдониме.
У меня была своя фамилия
и имя
и отчество.
И была анкета,
листок пространный,
на которой окончание моей фамилии
связывалось с небесной манной.
И если бы не сам я внес
и путаницу и смуту,
была бы одна фамилия, —
на двойную
меня черт попутал!
Хотя в истории
немало таких примеров,
но в моей семье
на все была
одна-единственная мера.
Я всегда ищу под собой
подобие взлетной площадки,
и когда ложусь спать,
не ложусь
на обе лопатки.

Закат красней граната
В гранатовом ряду.
Себе в огне заката
Я места не найду.
В таком самосожженье
Его я не видал —
Ни облачка, ни тени,
Бушующий обвал.
Но сумраком объятый,
Стихает он окрест,
И падают гранаты,
И оживает лес.
И в алых струйках сока
Над тьмой ночных лесов
Дыханье слышу Бога
И сборщиков плодов.

С камнями легче говорить,
С ветвями легче говорить,
С землею легче говорить,
И говорю я с ними.
Оставлю вздох густым ветвям,
Оставлю слух глухим камням,
Оставлю речь сырой земле –
Меня она услышит.

Рожден я таким, таким я уйду,
Я сам натянул на себя узду.
А жизнь лошадиная нелегка,
Телега скрипит, и кладь высока,
Хозяин суров. Но хозяйка слаба –
Со мною простаивает у столба.
Хозяин орет, он из бывших вождей,
Удавкой затянута пара вожжей.

Так шли они: две легковушки
Светили куцым огоньком.
За ними следом — танки, пушки.
Укрыты тьмою и дождем.
Так шли они, глуша моторы,
Лязг гусениц, колес глуша,
Моторизованные воры
У городского рубежа.
Так шли они, пока в брусчатку
Не ткнулся гусеничный ход.
И словно подняло взрывчатку,
И грохнул сонный небосвод.
И вся железная армада
Пошла, ломая тротуар,
Пути трамвайные, с надсадом
Уже неслась под светом фap.
И Прага высыпала в окна
В ночнушках, майках и трусах,
В высунувшись, молча мокла,
Дождя не чуя, только страх.
И дом созванивался с домом,
И у приемников своих
Оглушены железным громом,
Сигналов ждали позывных.
Так шли они, так голос Праги
Вдруг возникал во тьме глухой,
Так шли они: жрецы отваги
В броню укрывшись с головой.
Так шли они: прощался диктор
С пражанами, гул сапогов
Возник в приемнике, и стихло;
И сиротел за кровом кров.
И понемногу на рассвете
Пражане стали выходить,
И только долго спали дети,
Их страшно было разбудить.

Кто меньше, кто больше,
Но двое повинны в разлуке.
Кому-то и горше,
Но каждому будет по муке.
Кто меньше, кто больше.
Но будут расхлебывать оба,
Кто мягче, кто жестче,
И так уж, наверно, до гроба.

Друзья мои, мой свет протекший,
Ко мне на помощь не придут.
Подвел их разум, сон поблекший,
Свершился жизни самосуд.
Один в дыму марихуаны
Все ищет ауру мою.
Другой над атласом карманным
Перебирает жизнь в раю.
Подстегнутые оба страхом,
И неизвестно перед чем,
Попрятали кресты в рубахах,
И видится им Вифлеем.
Устал я от своих усилий,
Устал я от друзей своих, –
Они в бреду иной России
И с ними дети, жены их.
Ни в зимний день, ни в полдень вешний
Не выглянут из-за дверей.
В глазах друзей я сумасшедший,
Набитый догмами еврей.
Мне дал Господь веселых внуков,
И жизнь немалую мне дал,
Но дьявол суть мою разнюхав,
Теперь и передо мной предстал.
Стояли трое перед Богом,
И трое перед Ним стоим,
И каждый подгоняем роком,
И каждый по миру гоним.

Все мы укрылись в каморках,
Каждый с тетрадью своей.
Завтра нас вынут из морга
С ворохом мертвых идей.
Словно бы воры, бродяги
Все мы тюрьмой рождены.
Наши небесные флаги
В черных руках сатаны.

Вся Россия, как ни бейся,
Это темный лес.
По верхам — творцы злодейства,
Снизу — мелкий бес.
Песне-байке про калину
Никогда не верь.
А поверишь — и на спину
Лютый прянет зверь.
Да и с песенкой про поле
Ничего не сжать.
Даже в поле нету воли,
Нечем в нем дышать.
А про стольный град и думать
Можно ли в беде,
Ничего во век угрюмей
Не было нигде.
Вот такой отцу и мне ты
Родина пришлась,
Не одета в самоцветы,
Втоптанная в грязь.

Что хочешь — не прочесть, не высказаться вслух,
Билета не купить, из дому не уехать,
Куда тебя влечет неудержимый дух,
Куда тебя зовет мучительное эхо.
И это ты – мой мир, земля моя, страна,
Где входа не найти и выхода отсюда,
И с первых взрослых лет томиться у окна,
Всю кровь из жил твоих не выпустят покуда.
Кто выдумал тебя, кто проволоку свил
У дома, за крыльцом, на поле и за лесом,
И ниву разорил и все столбы свалил,
И держит на цепки под сатанинским прессом.