Стихи Григория Корина

Надо выдумать биографию,
А потом в ней родиться и жить,
Чтобы тупорожденную мафию
В благоверности убедить.
Вот и дал сатана по тетради,
Чтобы каждому вышла стезя –
Не ходил, не просил Бога ради,
И ни сам, ни жена, ни дитя.
Попритерлись, и каждый на месте,
Ордена прилепили к груди,
И легендой предстало бесчестье,
Сирых всех разбросав позади, —
Пусть враждуют, воруют в бессилье
Что придумано, невпроворот,
И попрятались в небе России,
И все пашут его в недород.
Кто кому в этом деле потрафил,
Не узнать ни тебе и ни мне.
Хорошо сочинять биографии
И на откуп давать сатане.

Войной обстрелянный солдат,
Всей долгой жизнью изневолен,
Я твой читатель, самиздат,
К стыду читатель, а не боле.
И перед каждым, кто принес
Тебе страничку, полстранички
Про неожиданный допрос
Или житье в психиатричке,
Не в силах слез своих унять,
Читая текст машинописный.
0, ниткой сшитая тетрадь —
Единственное слово жизни.
И я, пристыженный тобой,
Кляну и жизнь свою, и книги.
Но не дано уже судьбой
И мне нести твои вериги.
Неотвратимый жизни страх
Гвоздями вколот под лопатку
В заросших гибелью кустах,
Когда несу твою тетрадку.
И лишь развязан мой язык,
И говорю не умолкая,
Когда в попутный грузовик
Меня подхватит Кольцевая.
Куда ведет шоссе? Куда?
К такому же, как я, тихоне,
И пальцы Страшного Суда
Сжимаются за мной в погоне.

Я был молчаливым мальчишкой,
О слове бессмертном мечтал.
Украдкой собственной книжки
Я первопечатником стал.
С картонной обложкой томик —
Программа моя и мой крик, —
О как его прятал я в доме
За плотною полкою книг.
Он все, что я пережил. помнил.
Что знал, не вверял никому.
Ручной мой, всамделишний томик,
Кому он достался, кому?
В каком потерял его сквере,
В какой уронил его снег?
И долго не верил потере
Я, взрослый уже человек.
За память цеплялся ночами
И мог бы его воскресить,
Но гасли слова за словами,
С которыми начал я жить.

Плакаты, плакаты, плакаты:
«Вон из Праги, Советские гады!»
«Руки прочь от словаков и чехов!»
И гудящее грозное эхо
Паровозных гудков и клаксонов
Перед прущей ордой легионов.
Танков и самоходок грозящих.
На брусчатку всем грузом давящих.
И листовки, листовки, листовки
Над штыками, у танковой бровки,
Из руки — перед дулом, к с крыши,
Из окна, из зашторенной ниши,
В узких улочках, в редких такси,
И поклоном — идущим — в носки.
Из соборов, музеев в граните:
«Вас не звали сюда, уходите!»
И мелками, и краской на стенах:
«Прага вам не советский застенок!»
На виду разъяренной армады
Толпы — толпы, листовки, плакаты.

И лучших всех поэтов
Дарил кому не лень,
И тем душа согрета,
И тем согрет мой день,
Но и слова, и звуки,
И музыка из снов
Напомнят о разлуке
И прочности стихов.
И вижу эти лики,
Всю соль небес, земли.
Их золотые блики
Во мне не отцвели.
Они всегда со мною,
Раздаренные мной,
Всей повестью земною
И жизнью неземной.
Моей библиотеки
Как не было и нет,
Но мне нести вовеки
Ее волшебный свет.

Давайте смотреть друг на друга,
Друг друга запоминать.
Нас всех поджидает разлука.
Нам всем предстоит умирать,
Давайте же будем добрее,
Друг друга жалеть и любить,
И солнце нас всех обогреет,
А тьма не сумеет сгубить.
Как знать нам, чем смерть обернется,
Как встретит небесная твердь,
Быть может, и после придется
В глаза нам друг другу смотреть.
И будет ли слово людское,
И будет ли сердце стучать,
И небо сиять голубое,
И ветер деревья качать.

В какую-то минуту или миг
Ты отвернешь свой взор от стопки книг,
И не остывший в пальцах черновик
Засветится над прожитою жизнью.

Скорей умереть, провалиться,
Не видеть, не видеть, не знать,
Как ближних своих сторониться,
Как долго живым умирать.

Когда мне минул сорок первый
И год пошел сорок второй,
И жизни крест возрос безмерный,-
Я перестал владеть собой;
Стихи открыл я Пастернака
За тот же прожитый им год,
Я их, от знака и до знака,
Читал уже как некий код.
В пределах года прожитого
Его и года моего —
Ни капли сходства никакого
И ни сюжета одного.
Какую ни возьму страницу,
Нигде мне спуску не дает —
Торжественны дела и лица
И жизни всей круговорот.
И, как подросток пастушонок,
Свирели пробует свои,
Глядит на Божий мир спросонок
И голос слушает любви.
И весь от пыла и от жара
Любви, настигнувшей в пути,
Как от внезапного пожара,
Глаза не может отвести.
И никакой печальной тени,
Ни облачка в его душе,
И полное раскрепощенье
На безграничном рубеже.
Тогда из лет его преклонных
Взял три строки я наугад,
И тот же пел в них пастушонок,
И так же был он жизни рад.

Был один менестрель,
Пел он под гитару,
Пел в любую дверь и щель,
Хоть в пустую тару.
А теперь — виолончель,
Барабан и скрипка,
Чует каждый менестрель,
В чем его ошибка, —
Петь в любую дверь и щель
Или просто в тару
Мог лишь первый менестрель
Под свою гитару.

Я видел мертвенную желтизну,
И каменно все тело ее сжалось,
Ее оставили одну.
Я ждал, мне ничего не оставалось.
Двух лет до века не хватило ей,
И жизнь затаилась где-то в веках,
Там свет, нет-нет, но возвращался к ней,
Покамест за окном петух прокукарекал.
Пришла племянница, лекарства принесла,
И шевельнулась, близость чуя чью-то.
И руки подняла и веки разняла
И полегчало, уходила смута.
Я вышел в кухню, ждал, она войдет.
Вчера договорились мы о встрече,
А слово в ней не тронутым живет,
И в каждом — слышится ей — голос вечен.
Я вдруг сказал: столетний юбилей
Не за горами, праздновать как будем?
Столетней женщины что может быть страшней,
Такую видеть неповадно людям.
А вот мужчина, не страшит ни в сто,
Ни в двести. Я сказал: — Вы шутите, наверно.
И молча подал ей тюремных лет пальто,
Не дай Господь, соврать, сказать ей лицемерно.
Я только извиниться попросил
За странно охватившую строптивость.
Прощенный ею, Бога я просил
Продлить ей жизнь, но так не получилось.

Наше дело извечно
Нас стегало самих,
Чтобы ран и увечий
Не стыдились своих,
Но при том, чтоб повязок
Ни при ком не вскрывать
И самим их развязывать,
И самим бинтовать.

Повзрослели дети и внуки,
Каждый жизнью своей живет,
И порой, леденея от скуки,
Я в чужой гляжу небосвод.
Никак я не смирюсь, что я старик,
И от привычек прежних не отвык,
А мне они и вовсе не под силу,
Давно привык искать себе могилу.
Не стыть у стенки рукописных книг,
Мне на три жизни бы хватило их.
Теперь я не управлюсь и с одной,
Но как расстаться с тяжестью земной.
И хоть я стар, ищу в глазах твоих
Былой пожар, обжегший нас двоих.
И не потух он, продолжает тлеть,
Такой, как видно, будет моя смерть.
И нелегко, не сразу я умру,
И все останется, как было на миру.

Я пришел к тебе проститься.
Верю, лучше сохранит
Или белка, или птица
Твой кладбищенский гранит, —
Там, в его сиянье млечном,
Птица явится тотчас,
А над камнем слово вечно,
Да и сколько взмывших нас.
Сколько нас, к Нему простертых,
И не вспомнят свой гранит
Сколько нас, с гранита стертых,
Белка в памяти хранит.
Там одно уже — молиться,
А в молитвах много нас,
Вот и белка, вот и птица —
На земле наш “прозапас”.
А детей прошу и внуков,
Если раз придут в году,
Не глядеть вокруг безруко,
А в запас нести еду.
Это прадеду и деду, —
Птице с белкой пополам,
И через заботу эту
Небо отзовется вам.

Не переступив порога храма,
Стоит собака. Там, внутри
Разыграна людская драма,
И свет колеблется зари.
И каждый раз на голос хора,
На выход пастыря, она,
Волнуясь, лижет пол притвора,
И вновь стоит напряжена.
Что привело ее под вечер,
Она нездешняя, видать.
В царапинах и шрамах плечи,
На всем усталости печать.
И голову склонив над грудью,
Как те, пред нею, за дверьми,
Все слушает, как плачут люди,
И тоже плачет меж людьми.
И только в перерывах мессы
Язык, облепленный слюной,
Вылизывает с плит белесых
Прошедший дождичек дневной.
И не уйдет, пока последний
Не выйдет, не умолкнет глас
Молитвы утренней, обедни.
В сгинет в комендантский час.