Стихи Гёте

Перевод Н. Вильмонта

Когда бы клад высоких сил
В груди, звеня, открылся!
И мир, что в сердце зрел и жил,
Из недр к перстам пролился!

Бросает в дрожь, терзает боль,
Но не могу смириться,
Всем одарив меня, изволь,
Природа, покориться!

Могу ль забыть, как глаз обрел
Нежданное прозренье?
Как дух в глухих песках нашел
Источник вдохновенья?

Как ты дивишь, томишь меня
То радостью, то гнетом!
Струями тонкими звеня,
Вздымаясь водометом.

Ты дар дремавший, знаю я,
В моей груди омыла
И узкий жребий для меня
В безбрежность обратила!

Перевод Л. Гинзбурга

Сцена представляет собой великолепную картинную галерею. Картины всех школ в широких золоченых рамах. По залу прохаживается публика. Перед одной из картин сидит Ученик и старательно ее копирует.

Ученик
(встает с места, кладет палитру и кисть и становится позади своего стула)

Вот и корплю здесь день-деньской,
Охвачен страхом и тоской.
Любой мазок и каждый штрих
Таят тщету трудов моих.
Напрасно, выбившись из сил,
По клеткам я переносил
Все эти краски и цвета:
Мне дверь в искусство заперта!
Стою беспомощным глупцом
Перед великим образцом,
Как если б здесь, средь бела дня,
Крапивой высекли меня!..
Итак, чего еще я жду,
Пыхтя, потея, как в аду?
Ведь копию — я так и знал —
Не превратишь в оригинал!
Живой, свободный, пестрый мир
Здесь бледен, холоден и сир.
И блеск его, и свет его —
Все неподвижно, все мертво.
Мир, отливавший серебром,
Помойным выглядит ведром.
Усердью, воле вопреки,
Ничтожна власть моей руки,
Всю немощь жалкую свою
Я с отвращеньем сознаю.

Мастер
(входит)

Ну что ж… Не всуе говоря,
Ты, сын мой, мучился не зря.
Теперь, достойное создав,
Поймешь, насколько был я прав,
Когда без устали твердил:
Чем больше ты затратишь сил,
Чем больше станешь ты корпеть,
Тем больше сможешь преуспеть…
Лишь навыки к тебе придут,
Как легким станет всякий труд.
А уж потом, наверняка,
Сойдутся разум и рука.

Ученик

Вы чересчур добры ко мне:
Не все мне удалось вполне…

Мастер

Себя напрасно не тревожь.
С отрадой вижу: ты растешь,
В труде упорном, каждый день
Всходя на новую ступень…
А что до промахов иных,—
Не бойся: разберемся в них…

Ученик
(рассматривая картину)

Не зная отдыха и сна,
Все от тебя возьму сполна!

Любитель
(подходит к нему)

Мне, право, странно наблюдать
Занятия такого рода.
Ведь что способно больше дать
Искусству, чем сама природа?
Лишь в повторенье естества
Лежит основа мастерства.
Природа мудрая, ей-ей,
Учитель всех учителей,
Все тайны духа скрыты в ней.
Поверьте мне: не стоит тщиться
Вслед за великими тащиться.
Нет в мире выше ничего,
Чем всеблагое естество!

Ученик

Все это слышал я не раз
И не сводил с природы глаз.
Мне встречи с ней казались раем.
И я порой преуспевал.
Но чаще высмеян бывал,
Непонят, всеми презираем.
Нет! Труд такой мне не с руки,
И время тратить зря не стоит:
Холсты природы слишком велики,
А тайнопись природы — кто откроет?

Любитель
(отворачиваясь)

Тут спора нет. Вопрос решен:
Он дарования лишен.

Ученик
(садясь)

Как будто и не начинал…
А как трудился, кто бы знал!..
Что ж. Все начать придется снова…

Второй мастер подходит к нему, разглядывает его работу и молча удаляется.

Ученик

О, молвите хотя б полслова!
Ваш строгий вкус непогрешим:
Избавьте же меня от горестных терзаний…
Чего уменьем я не заслужил своим,
То, верьте, заслужил ценой своих стараний!..

Мастер

Давно, мой друг, смотрю я на тебя,
То восторгаясь, то скорбя.
Есть божий дар в тебе, бесспорно,
Притом ты трудишься упорно,
И мир, лежащий пред тобой,
Ты вдохновенным взглядом жадно ловишь,
И кисть твою не остановишь,
Ведомую твоей рукой.
Ты в мастера себя готовишь
И многого достиг… Но знай…

Ученик

Откройте мне свою науку!

Мастер

Так вот. Не только взгляд и руку,
Но также разум упражняй!
Будь трижды гением — нелепо
Инстинкту подчиняться слепо.
Искусство вне ума — мертво!
Пусть тот художник, кто не мыслит,
Себя художником не числит:
Едины мысль и мастерство!

Ученик

Усердье нужно для руки.
Природа пусть владеет глазом.
Но, мастер, только знатоки
Способны упражнять наш разум.
Постыдно, позабыв других,
Лишь о своей персоне печься.
Нет! От учеников своих
Ужель хотите вы отречься?

Мастер

Ах, сын мой, в ваши времена
Ученье чересчур легко дается.
И песнь, что мной когда-то создана,
По вкусу многим не придется.

Ученик

Тогда скажите мне хотя б,
Каков мой труд на самом деле?
В чем он удачен? В чем он слаб?
Как вы относитесь к моей высокой цели?

(Указывает на картину, с которой он делал копию.)

Немею я пред этим образцом,
Бессмертным созданным творцом.
Художникам всех школ его предпочитаю
И хоть на шаг к нему приблизиться мечтаю.

Мастер

Ты верно поступил, его избрав.
Ты очень молод — оттого и прав.
Ведь молодости надобно, чтоб крылья
Ей и восторг и ненависть раскрыли.
Но, свято чтя кумира своего,
Отдав ему и помыслы и чувства,
Сумей понять и слабости его:
Не образцы люби. Люби искусство!

Ученик

Полотнами его заворожен,
Гляжу — не нагляжусь. Какая мощь и смелость!..

Мастер

Сумей сперва понять, что создал он,
А после — что создать ему хотелось,
И ты плотней приблизишься к тому,
Что спутниками гения зовется:
Ведь в мире не кому-то одному
Искусство, как и доблесть, достается.

Ученик

Еще хочу спросить у вас…

Мастер

Изволь… Но только не сейчас.
Инспектор картинной галереи

(подходит к ним)

Какое, господи, везенье!
Ценнейшее произведенье,
Красу и славу всей земли
Мы только что приобрели!

Мастер

Кто автор?

Ученик

О, волшебный сон!

(Указывая на картину, с которой он делал копию.)

Не этот ли?

Инспектор

Да. Точно: он.

Ученик

Ужель мечте возможно сбыться —
Виденьем сладостным упиться?!
Где… где ж картина, господа?

Инспектор

Ее уже несут сюда.
О, это чудо, безусловно —
Вот князь и платит баснословно.

Торговец картинами
(входит)

Итак, редчайшей из картин
В веках гордиться этой галерее!
Искусство поощривший властелин
Любых других правителей мудрее!
Внесите же ее сюда! Скорее!
Недостижимый идеал!
Заметьте: вся она лучится.
Таким сокровищем никто не обладал!
Мне будет тяжело с ним разлучиться.
На что мне золотые слитки?
Ах, здесь я все равно в убытке.

Вносят картину с изображением Венеры Урании и ставят на мольберт.

Вот! Из его наследства — прямо!
Еще ни лака нет, ни рамы.
Здесь не нужна искусству лесть.
Все натурально. Все — как есть.

Все собираются возле картины.

Первый мастер

Нет, мощь какая! Посмотри!

Второй мастер

А как все явственно… Как зримо!

Ученик

Все у меня горит внутри.

Любитель

Божественно! Неповторимо!

Торговец

Он — в пору золотой своей зари!

Инспектор

Обрамить холст необходимо!
Эй! Золотую раму! Эй!
Принц скоро будет здесь… Живей!

Картину помещают в раму и ставят на прежнее место.

Князь
(входит и рассматривает картину)

Да… Вижу… Это — превосходно!
Возьмите, сколько вам угодно.

Кассир кладет на стол мешок с цехинами и всхлипывает.

Торговец

Не худо взвесить бы…

Кассир
(считая)

Цена
Уже уплачена сполна.

Князь стоит перед картиной, остальные — в некотором отдалении. Открывается плафон: Муза, держа за руку Художника, вплывает на облаке.

Художник

Куда мы?

Муза

Погляди-ка вниз.
Клянусь, там ждет тебя сюрприз:
Земные почести сверх меры.

Художник

Я чую лишь давленье атмосферы.

Муза

Взгляни!.. Здесь — созданный тобой
Твой труд, твоей мечтой когда-то бывший,
А ныне свет звезды любой
Своим сиянием затмивший.
В тиши продуман до конца,
Созданье разума и воли,
Твой дивный труд не оттого ли
Людские покорил сердца,
Что мощно выразил он своего творца?..
Вот мастера стоят, стремясь
Прилежно внять твоим урокам.
И замер пред холстом в почтении глубоком
Сей клад обретший мудрый князь.
А это — юный ученик.
Смотри, как он к тебе приник!
В его очах горит сердечное желанье:
Вобрать в себя твой дух, впитать твое влиянье.
Увы, земной недолог путь.
И все ж — во власти человека,
Великое творя, шагнуть
За рамки собственного века.
Так он и после смерти жив…
Принадлежат векам всецело,
Смерть и забвенье победив,
И слово доброе, и доблестное дело.
Ты честно заслужил бессмертия венец.
Вкуси бессмертие, творец!

Художник

Хоть я теперь и сознаю,
Сколь Зевс украсил жизнь мою
И что сей миг счастливый означает,
Досада дух мой омрачает.
Когда любовник молодой
Считает тяжкою бедой
Разлуку с девушкой, томящейся в тревоге,
Утешить может ли его,
Что светом солнца одного
Обоих освещают боги?!
Что вам дано, мои творенья,
При жизни и не снилось мне.
И нет мне удовлетворенья
Ни в славе вашей, ни в цене.
Когда бы хоть частицу злата
От этой пышной рамы я имел,
Не голодали бы жена, ребята
И я бы вдоволь пил и ел.
Князь — друг, князь — щедрый покровитель,
Талантов истинный ценитель,
Еще был скрыт во тьме веков.
Мы при монастырях кормились
И без ценителей томились,
А также без учеников.

(Указывая сверху на Ученика.)

И если участь юноши сего
Тебя заботит и тревожит,
Прошу: при жизни поддержи его!
Пусть вовремя ему твоя рука поможет,
Покуда он жевать и целоваться может!
И будут дни его легко и вольно длиться.
Обласкан музою, ей избран в сыновья,
Он сможет славою однажды насладиться
Не только в небесах. И радостней, чем я!

Ночною порой, когда все вы уснете,
В глухой стороне,
В полуночный час —
Мы на волю выходим, и песни заводим,
И пускаемся в пляс.

Ночною порой, когда все вы уснете,
При свете звезды,
При свете луны —
На воле мы бродим, и песни заводим,
И танцуем — чьи-то — сны.

Перевод Б.Заходера

Перевод В. Бугаевского
(Баллада)

Полон страсти, полон пыла,
Рыцарь Курт вскочил в седло:
«В путь скорее, к замку милой,
Время свадьбы подошло!»
Враг его, пылая злобой,
Средь угрюмых ждал теснин.
За мечи схватились оба,
Слов не тратил ни один.

Долго длился спор с судьбою,
Наконец свершился рок,
И со славой с поля боя
Удалиться рыцарь мог.
Он въезжает в лес шумящий.
Что ж мелькает там сквозь тьму?
Девушка бредет из чащи
И дитя несет ему.

«Что спешишь? В душе несытой
Не найдешь ли ты чего
Для красотки позабытой,
Для ребенка своего?»
Льется в сердце голос кроткий,
Тут недолго до греха:
С новой силою к молодке
Потянуло жениха.

Но трубит в свой рог глашатай…
Вновь спешит к невесте он
И по ярмарке богатой
Бродит, думою смущен,—
Ведь дары — к заветной цели
Лучшая из всех дорог…
Тут ростовщики насели,
Давний требуя должок.

И пошли суды, взысканья;
В нетерпении жених,
Нет жесточе наказанья,
Не избавишься от них…
Скоро ль кончатся напасти?
Скорбна рыцарей стезя —
От врагов, долгов и страсти
Уберечься им нельзя.

Перевод С. Соловьева

Вот уже с горных вершин, ледяных, зубчатых, уходят
Гаснущий пурпур и блеск солнца прощальных лучей.
Ночь окутала дол, и пути померкли, где странник
Мимо ропщущих струй к хижине сердцем спешит,
К цели тяжелого дня, к пастушьей обители тихой,
И божественный сон ласково мчится вперед,
Путника сладостный друг. Пускай же он и сегодня
С благословением мне маком венчает чело!
Что же сверкает вдали так прекрасно из мрака утесов
И озаряет туман возле вспененных ключей?
Солнца, может быть, луч сияет во мраке ущелий,
Так как земному лучу там невозможно блуждать.
Близится облако, рдеет. Стою в изумленье пред чудом.
Как этот розовый свет образом реющим стал?
Что за богиня ко мне приближается? Муза какая
Друга приходит искать даже средь грозных теснин?
О, открой же себя, богиня прекрасная! Только
Не исчезай, обманув мысли и чувства мои.
Имя святое свое назови перед смертным, коль можешь,
Если же нет, то во мне дай разуменью взыграть,
Чтобы почувствовал я, кто ты из дщерей предвечных
Зевса, чтоб тотчас тебя в песне поэт восхвалил.
«Как? Ты меня не узнал? И образ, прежде любимый,
О, неужель для тебя сделался, милый, чужим?
Правда, земле уже я далека, отрешился в печали
Мой трепещущий дух юности сладких утех.
Но надеялась я, что образ мои в памяти друга
Твердо написан и весь светом любви прояснен.
Да, уже так говорят твой взор умиленный и слезы:
Эфросина, она ведома другу еще.
Видишь, она через лес, через грозные горы стремится.
Ах! и даже вдали ищет скитальца она,
Ищет учителя, друга, отца и взор обращает
Снова на легкий помост радостей дольных, назад.
Дай же мне дни вспоминать, когда меня еще в детстве
Музам пленительным ты, чарам игры посвятил.
Дай мне часы вспоминать, все мелочи! Ах, невозможно
Мыслью не призывать невозвратимое вновь.
Этот сладкий наплыв земных, легчайших видений,
Ах, достойно его может ли кто оценить!
Кажется малым оно, но — ах! — не ничтожно для сердца,
Делают чары искусств каждую мелочь большой.
Помнишь ли ты те часы, когда на дощатых подмостках
Ты искусства меня важным учил ступеням?
Мальчиком я представлялась тебе, меня звал ты Артуром,[1]
Образ во мне воскрешал барда британского ты.
Бедным глазам раскаленным железом грозил и, обманут,
В сторону сам отвращал, в ужасе, плачущий взор.
Бедную мальчика жизнь ты берег с любовью, доколе
Вдруг не отнял ее смелый побег, наконец.
Ласково взял ты меня, разбитую, вынес оттуда,
И у тебя на груди мертвой прикинулась я.
Но, наконец, я глаза раскрыла и вижу: в раздумье
Ты над любимицей, друг, тихо стоишь, наклонясь.
Детски кинулась я, тебе благодарно целуя
Руки, тянула к тебе с чистым лобзаньем уста.
Я вопрошала: «Отец, что ты строг? Коль я плохо играла,
О, покажи мне тогда, как мне исправить игру.
Труд никакой у тебя не докучлив мне, и я рада
Все повторять за тобой, если ты учишь меня».
Но ты крепче меня схватил, сжимая в объятьях,
И глубоко в груди дрогнуло сердце мое.
«Нет, дорогое дитя, — вскричал ты, — все, что сегодня,
Также и завтра опять городу ты покажи.
Трогай других, как меня ты тронула, и в одобренье
Слезы польются из глаз, бывших сухими всегда.
Глубже всего ты меня поразила: тебя обнимая,
Был испуган твой друг, трупом увидев тебя.
О природа, как ты во всем прочна, величава!
И небесам и земле вечный дарован закон.
Год за годом бежит, подает доверчиво руку
Лето — юной весне, осени щедрой — зима.
Крепко утесы стоят, из покрытых туманом ущелий,
Пенясь, бурля и гремя, вечная мчится вода.
Зелены сосны всегда, и даже кустарник безлистный
Тайно питает уже свежие почки зимой.
Все по законам живет, возникает и рушится, только
В жизни бесценной людей жребий неверный царит.
С лаской не может отец цветущему милому сыну
В миг расставанья навек с края могилы кивнуть.
Слабому старцу, который глаза закрывает охотно,
Юноша крепкий смежить вежды не может всегда.
Чаще жребий — увы! — порядок времен обращает,
Тщетно старец зовет и сыновей и внучат,
Как изувеченный ствол, стоит он, а голые ветви
Сорваны вихрем лихим, градом побиты во прах.
Так, дорогое дитя, я был пронзен созерцаньем,
Видя, как ты у меня трупом повисла в руках,
С радостью вижу теперь, как в блеске юности снова,
Милая, ты ожила, к сердцу припав моему.
Мальчик поддельный, скачи веселей! Прекрасная дева,
Миру на радость расти, на восхищение мне.
Далее вечно стремись, и пусть образует искусство
С жизни восходом твоей щедрой природы дары.
Долго утехой мне будь, и, прежде чем взоры сомкну я,
Я бы желал твой талант в полный увидеть красе».
Так ты мне говорил, не забыла я важного часа;
Я развивала себя, в эти вникая слова.
О, как охотно толпу старалась я трогать речами,
Полными смысла, что ты детским устам доверял.
О, как со взглядом твоим себя я сообразовала,
Как я искала тебя в гуще плененной толпы!
Там ты будешь стоять и теперь, но уже Эфросина
Больше не выйдет игрой взоры твои веселить,
И подрастающей ты питомицы слов не услышишь,
Что ты любовным скорбям рано, так рано, обрек.
Явятся после другие, они тебе будут по нраву:
Ведь за талантом большим больший на смену идет.
Но не забудь обо мне! И если будет другая
Радовать душу твою в трудной и сложной игре,
Слушаться знаков твоих, веселиться твоею улыбкой,
Стоя всегда на местах, определенных тобой,
Если, сил не щадя, она до самого гроба
Радостно будет себя в жертву тебе приносить,
Добрый, вспомни тогда обо мне и, хоть поздно, воскликни:
«Эфросина, она снова стоит предо мной!»
Много б еще я сказала, но — ах! — не может, как хочет,
Мертвая медлить, меня бог-повелитель зовет.
О, прощай, уж меня туда увлекают поспешно.
Только желанье одно выслушай дружески ты:
Пусть непрославленной я не сойду к теням преисподней!
Только лишь муза дает смерти какую-то жизнь.
Ведь безликой толпой парят в Персефонином царстве[2]
Тени тех, что ушли, не оставляя имен.
Если ж кого прославил поэт, он с собственным ликом
Бродит, и он приобщен сонму героев тогда.
Я с ликованьем войду, твоей прославлена песнью,
Взор богини ко мне ласково будет склонен.
И, обнимая, меня назовет она ласково; жены,
Близкие к трону ее, знаком меня подзовут.
Будет со мной говорить Пенелопа, вернейшая в женах,
И Эвадна,[3] склонясь милому мужу на грудь.
Девы ко мне подойдут, умершие в юности ранней,
Чтобы оплакать со мной общую пашу судьбу.
Если придет Антигона, сестра, которой нет равных,
И Поликсена[4] в тоске, помня про смерть жениха,
Как на сестер, я на них погляжу, подойду без смущенья;
Муза трагедии их в дивной явила красе.
Также меня прославил поэт; о, пускай его песни
То завершают во мне, в чем отказала мне жизнь».
Так говорила она; еще двигались милые губы;
Голос ее задрожал, речь не могла продолжать,
Так как из пурпурных туч, парящих и вечно подвижных,
Вышел спокойно Гермес, ликом сияющий бог.
Кротко поднял он жезл, указуя, и поглотили
Тучи растущие вмиг образа оба из глаз.
Глубже ночь вкруг меня лежит, и бурные воды
С шумом несутся теперь около скользкой тропы.
Неодолимая скорбь меня обессилила, только
Этот мшистый утес служит опорою мне.
Рвутся струны в груди от печали; слезы ночные
Льются обильно, а там брезжит над лесом заря.
___________________
Примечания:
[1] — Артур — юный английский принц, чья смерть изображена в пьесе-хронике «Король Джон» Шекспира, который и есть «британский бард», названный в следующей строке. Гете играл в этом спектакле роль Губерта, наставника принца, который должен был по приказу короля убить его; мальчик пытался бежать и разбился, упав с высоты. Гете так правдиво играл роль, что актриса от страха лишилась чувств.
[2] — Персефонино царство — подземный мир в греческой мифологии.
[3] — Эвадна сожгла себя вместе со скончавшимся мужем.
[4] — Поликсена — дочь царя Трои, невеста Ахилла.

Два слова есть. Их слог упруг и краток.
Их звуками мы часто слух ласкаем,
Хотя отнюдь в их суть не проникаем —
Они не ткань вещей, а отпечаток.

Мы радостно огонь беспечных радуг
Из их противоборства высекаем,
Но лишь когда их вместе сопрягаем,
Душа вкушает сладостный порядок.

И я не оставляю упованья
В единый звук слить жизни отголоски.
II счастья жду наперекор сединам:

Ласкать имен влюбленных сочетанье,
Две сущности прозреть в одном наброске
И заключить в объятии едином.

Брожу я по полю с ружьем,
И светлый образ твой
В воображении моем
Витает предо мной.

А ты, ты видишь ли, скажи,
Порой хоть тень мою,
Когда полями вдоль межи
Спускаешься к ручью?

Хоть тень того, кто скрылся с глаз
И счастьем пренебрег,
В изгнанье от тебя мечась
На запад и восток?

Мысль о тебе врачует дух,
Проходит чувств гроза,
Как если долго в лунный круг
Смотреть во все глаза.

Пер. Б. Пастернак

Графине Титтине О’Доннел, пожелавшей получить на память одно из моих писчих перьев

Мальчик в школу шел с пеналом,
Чтоб за парту сесть с утра,
Буквы с трепетом немалым
Выводил концом пера.
И тянулась вереница
Ровных букв и ровных строк,—
И не знал он, что цениться
Будет каждая страница,
Фраза каждая и слово,—
И цены пера простого
В дни далекого былого
Он, конечно, знать не мог.

Поток со скал бросается и мчится
Навстречу океану, увлекая
В долины неизведанного края
Все то, что жаждет в безднах отразиться.

Но вдруг — ей, грозной, радостно резвиться —
Вниз Ореада<*> падает нагая,
Леса и скалы следом низвергая,
Чтоб в усмиренных струях раствориться.

Волна растет и мечется. Отныне,
Лишь собственными недрами питаясь,
Ей жить вдали от щедрости отцовой

Назначено, прикованной к плотине.
Следят созвездья, в водах отражаясь,
Игру прибоя, отблеск жизни новой.
_______________
<*> Ореада — горная нифма.

Как странно мне читать глазами
Свой лепет, смолкнувший в былом…
А тут еще из дома в дом
Броди за беглыми листками!

Что в жизни разделял, бывало,
Далекий, долгий переход —
Идя к читателю, попало
В один и тот же переплет…

Но прекрати пустые речи,
Сдавай-ка томик свой в печать:
Наш мир — клубок противоречий,
Тебе за них не отвечать!

Перевод. Б. Заходера

Перевод А. Кочеткова

Скоро встречу Рику снова,
Скоро, скоро обниму.
Песня вновь плясать готова,
Вторя сердцу самому.

Ах, как песня та звучала
Из ее желанных уст!
Как надолго замолчала!
Долго, долго мир был пуст.

Мучусь скорбью бесконечной,
Если милой нет со мной,
И глубокий мрак сердечный
Не ложится в песен строй.

Только ныне чистым, старым
Счастьем сердце вновь полно.
Не сравнится с этим даром
Монастырское вино!

Перевод В. Жуковского

Путешественник

Благослови господь
Тебя, младая мать,
И тихого младенца,
Приникшего к груди твоей.
Здесь под скалою,
В тени олив твоих приютных,
Сложивши ношу, отдохну
От зноя близ тебя.

Поселянка

Скажи мне, странник,
Куда в палящий зной
Ты пыльною идешь дорогой?
Товары ль городские
Разносишь по селеньям?
Ты улыбнулся, странник,
На мой вопрос.

Путешественник

Товаров нет со мной.
Но вечер холодеет.
Скажи мне, поселянка,
Где тот ручей,
В котором жажду утоляешь?

Поселянка

Взойди на верх горы:
В кустарнике, тропинкой
Ты мимо хижины пройдешь,
В которой я живу;
Там близко и студеный ключ,
В котором жажду утоляю.

Путешественник

Следы создательной руки
В кустах передо мною.
Не ты сии образовала камни,
Обильно-щедрая природа.

Поселянка

Иди вперед.

Путешественник

Покрытый мохом архитрав!
Я узнаю тебя, творящий гений!
Твоя печать на этих мшистых камнях.

Поселянка

Все дале странник.

Путешественник

И надпись под моей ногой!
Ее затерло время!
Ты удалилось,
Глубоко врезанное слово,
Рукой творца немому камню
Напрасно вверенный свидетель
Минувшего богопочтенья.

Поселянка

Дивишься, странник,
Ты этим камням?
Подобных много
Близ хижины моей.

Путешественник

Где? Где?

Поселянка

Там, на вершине,
В кустах.

Путешественник

Что вижу? Музы и хариты.

Поселянка

То хижина моя.

Путешественник

Обломки храма!

Поселянка

Вблизи бежит
И ключ студеный,
В котором воду мы берем.

Путешественник

Не умирая, веешь
Ты над своей могилой,
О гений! над тобою
Обрушилось во прах
Твое прекрасное созданье…
А ты бессмертен.

Поселянка

Помедли, странник, я подам
Кувшин, напиться из ручья,

Путешественник

И плющ обвесил
Твой лик божественно-прекрасный.
Как величаво
Над этой грудою обломков
Возносится чета столбов!
А здесь их одинокий брат.
О, как они,
В печальный мох одев главы священны,
Скорбя величественно, смотрят
На раздробленных
У ног их братий!
В тени шиповников зеленых,
Под камнями, под прахом
Лежат они, и ветер
Травой над ними шевелит.
Как мало дорожишь, природа,
Ты лучшего созданья своего
Прекраснейшим созданьем!
Сама святилище свое
Бесчувственно ты раздробила
И терн посеяла на нем.

Поселянка

Как спит младенец мой!
Войдешь ли, странник,
Ты в хижину мою
Иль здесь на воле отдохнешь?
Прохладно. Подержи дитя,
А я кувшин водой наполню.
Спи, мой малютка, спи.

Путешественник

Прекрасен твой покой…
Как тихо дышит он,
Исполненный небесного здоровья.
Ты, на святых остатках
Минувшего рожденный!
О, будь с тобой его великий гений!
Кого присвоит он,
Тот в сладком чувстве бытия
Земную жизнь вкушает.
Цвети ж надеждой,
Весенний цвет прекрасный!
Когда же отцветешь,
Созрей на солнце благодатном
И дай богатый плод!

Поселянка

Услышь тебя господь!.. А он все спит?
Вот, странник, чистая вода
И хлеб, дар скудный, но от сердца.

Путешественник

Благодарю тебя.
Как все цветет кругом
И живо зеленеет!

Поселянка

Мой муж придет
Через минуту с поля
Домой. Останься, странник,
И ужин с нами раздели.

Путешественник

Жилище ваше здесь?

Поселянка

Здесь, близко этих стен
Отец нам хижину построил
Из кирпичей и каменных обломков.
Мы в ней и поселились.
Меня за пахаря он выдал
И умер на руках у нас…
Проснулся ты, мое дитя?
Как весел он, как он играет!
О милый!

Путешественник

О вечный сеятель, природа,
Даруешь всем ты сладостную жизнь,
Всех чад своих, любя, ты наделила
Наследством хижины приютной!
Высоко на карнизе храма
Селится ласточка, не зная,
Чье пышное созданье застилает,
Лепя свое гнездо.
Червяк, заткав живую ветку,
Готовит зимнее жилище
Своей семье.
А ты среди великих
Минувшего развалин
Для нужд своих житейских
Шалаш свой ставишь, человек,
И счастлив над гробами!
Прости, младая поселянка!

Поселянка

Уходишь, странник?

Путешественник

Да бог благословит
Тебя и твоего младенца!

Поселянка

Прости же, добрый путь!

Путешественник

Скажи, куда ведет
Дорога этою горою?

Поселянка

Дорога эта в Кумы.

Путешественник

Далек ли путь?

Поселянка

Три добрых мили.

Путешественник

Прости!
О, будь моим вождем, природа,
Направь мой страннический путь!
Здесь над гробами
Священной древности скитаюсь.
Дай мне найти приют,
От хладов севера закрытый,
Чтоб зной полдневный
Тополевая роща
Веселой сенью овевала.
Когда ж в вечерний час
Усталый возвращусь
Под кров домашний,
Лучом заката позлащенный,—
Чтоб на порог моих дверей
Ко мне навстречу вышла
Подобно милая подруга
С младенцем на руках.

Перевод Л. Гинзбурга

«А кто он, я вам все равно не скажу,
Хоть я от него понесла».
«Тьфу, грязная шлюха!..» — «А вот и не так:
Я честно всю жизнь жила.

Я вам не скажу, кто возлюбленный мой,
Но знайте: он добр был и мил,
Сверкал ли цепью он золотой
Иль в шляпе дырявой ходил.

И поношения и позор
Приму на себя сейчас.
Я знаю его, он знает меня,
А бог все знает про нас.

Послушай, священник, и ты, судья,
Вины никакой за мной нет.
Мое дитя — есть мое дитя!
Вот вам и весь мой ответ».

Ты, как дитя, порхала беззаботно,
Летя за мной над вешними коврами.
«Такой дочурке отчими дарами
Я б каждый день благословил охотно».

Пришла пора ступить на землю плотно
И вить гнездо, пресытясь пустяками.
«С такой сестрой! Как за семью замками
Я б жил, доверясь ей бесповоротно».

Но красоте нельзя остановиться.
Лавина страсти просится из плена.
Обнять тебя и боль унять при этом?

Нет! Ты отныне для меня царица,
Чей беглый взор, лишь преклонив колена,
Ловлю я, скован собственным запретом.