Стихи Гёте

Так любить влюбленный каждый хочет,
Хочет дева быть любимой так.
Ах! зачем порыв святейший точит
Скорби ключ и близит вечный мрак!

Ты его оплакиваешь, милый,
Хочешь имя доброе спасти?
«Мужем будь,— он шепчет из могилы,—
Не иди по моему пути».

Перевод В. Левика

Перевод М. Лозинского

Перестань возвратом вечным
Вновь и вновь меня томить!
Дай — ах! — дай мне быть беспечным,
Не мешай счастливым быть!
Что избрать? Бежать? Остаться?
Смута, тягостен твой плен.
Если счастья не дождаться,
Мне хоть мудрость дай взамен!

Перевод С. Ошерова

Хмуришь ты брови, достойный мой друг; тебе показались
Шутки мои неуместны: вопрос, мол, задан серьезно,—
И рассудительный нужен ответ. На меня же в ту пору
Стих напал озорной, а с чего, и не знаю, ей-богу!
Впредь я буду писать осмотрительней. Ты возразил мне:
«Дела мне нет до толпы, до ее поведенья и чтенья;
Ты о другом поразмысли: ведь сводник-поэт развращает
Дочек в доме моем, со всяческим злом их знакомя».

Горю тут легче помочь, — я скажу, — чем кажется людям.
Дочери тем хороши, что, найди им дела — и с охотой
Сразу возьмутся за них. Дай ключ от погреба старшей,—
Пусть о винах печется в просторных отцовских подвалах,
Ежели винный запас винодел иль торговец пополнят.
Хватит тут дел для девицы: в порядке расставить бутылки,
Бочки пустые держать в чистоте и прочую утварь.
Часто следить ей придется, как бродит и пенится сусло,
В бочки вино подливать, чтоб легко достигали отверстья,
Бурно кипя, пузыри, чтобы зрел и светлый и сладкий
Сок благороднейших лоз, не скисая долгие годы.
Тут про усталость забудь — выливай, наливай или черпай,
Чтобы всегда на столе был живительный, крепкий напиток.

Средней в полную власть дай кухню; тут ей работы
Будет вдосталь всегда, чтоб кормить зимою и летом
Вкусно и сытно семью, не влезая в излишние траты.
Пусть-ка с начала весны позаботится, чтобы цыплята
Быстро росли во дворе и жирели болтливые утки.
Пусть из щедрых даров любого времени года
Каждый в свой срок будет подан на стол. Пусть дочь исхитрится
Блюда менять что ни день, не забыв притом заготовить
На зиму все, что лето растит. Пусть в подвале прохладном
Квасит капусту она, огурцы заливает рассолом,
Пусть Помоны дары сберегает в кладовке под крышей.
Дочку похвалишь ты сам, похвалят сестры и братья.
А неудача ее будет худшей бедою, чем если
Вдруг сбежавший должник без оплаты вексель оставит.
Будет девица всегда при деле, в тиши созревая,
Впрок для мужа копя добродетели, нужные дому.
А почитать взбредет ей на ум — к поваренной книге
Выбор ее обратится, — изда?ли их, благо, в избытке.

Младшей дочке вели ты за садом ухаживать. Вряд ли
Будет тогда он твой дом окружать романтической дебрью:
Нет, поделен аккуратно на грядки, угодье при кухне,
Вдосталь кореньев он даст и любимых юностью фруктов.
Как патриарх, вкруг себя создай ты тесное царство —
Сам свой дом засели послушной, верной прислугой.
Если еще у тебя есть дочки и по сердцу этим
Тихо сидеть с работой в руках — тем лучше! Ведь спицам
Нет покоя весь год; домовитые дамы и дома
Вяжут, и могут в гостях коротать досуги вязаньем.
Выросли также стократ и шитье, и стирка, и глажка
С той поры, как девицы в аркадских белых покровах
Стали вкус находить, и в залах взметать танцевальных
Длинными юбками пыль, и шлейфом мести переулки.
Право, будь у меня и дюжина дочек — для каждой
Я бы работу нашел. Да они довольно работы
Сами себе задают, и за год ни единая книжка
Не перешла бы в мой дом из лавки книгопродавца.

На старой башне, у реки,
Дух рыцаря стоит
И, лишь завидит челноки,
Приветом их дарит:

«Кипела кровь и в сей груди,
Кулак был из свинца,
И богатырский мозг в кости,
И кубок до конца!

Пробушевал полжизни я,
Другую проволок:
А ты плыви, плыви, ладья,
Куда несет поток!»

Перевод Ф.Тютчева

Элегия

Что принесет желанный день свиданья,
Цветок, не распустившийся доселе?
В нем ад иль ран — восторги иль страданья?
Твоей душой сомненья овладели.
Сомненья нет! Она у райских врат,
В ее любви — твой горний вертоград.

И ты вступил в блаженные селенья,
Как некий дух, достойный жизни вечной.
Здесь нет надежд, желания, томленья,
Здесь твой Эдем, мечты предел конечный.
Перед лицом единственно прекрасной
Иссяк источник горести напрасной.

Крылатый день влачился так уныло,
Ты исчислял мгновения, тоскуя,
Но и в лучах полдневного светила
Не таял след ночного поцелуя.
Часы текли скучны, однообразны,
Как братья, сходны и, как братья, разны.

Прощальный миг! Восторги обрывая,
В последний раз ты льнешь к устам любимым.
Идешь — и медлишь — и бежишь из рая,
Как бы гонимый грозным серафимом.
Глядишь на темный путь — и грусть во взоре,
Глядишь назад — ворота на запоре.

И сердце вдруг ушло в себя, замкнулось,
Как будто ей себя не раскрывало,
Как будто с ней для счастья не проснулось,
Своим сияньем звезд не затмевало.
Сомненья, скорбь, укоры, боль живая
Теснят его, как туча грозовая.

Иль мир погас? Иль гордые утесы
В лучах зари не золотятся боле?
Не зреют нивы, не сверкают росы,
Не вьется речка через лес и поле?
Не блещет — то бесформенным эфиром,
То в сотнях форм — лазурный свод над миром?

Ты видишь — там, в голубизне бездонной,
Всех ангелов прекрасней и нежней,
Из воздуха и света сотворенный,
Сияет образ, дивно сходный с ней.
Такою в танце, в шумном блеске бала,
Красавица очам твоим предстала.

И ты глядишь в восторге, в восхищенье,
Но только миг — она здесь неживая,
Она верней в твоем воображенье —
Подобна той, но каждый миг другая.
Всегда одна, но в сотнях воплощений,
И с каждым — все светлей и совершенней.

Так у ворот она меня встречала
И по ступеням в рай меня вводила,
Прощальным поцелуем провожала,
Затем, догнав, последний мне дарила,
И образ тот в движенье, в смене вечной,
Огнем начертан в глубине сердечной.

В том сердце, что, отдавшись ей всецело,
Нашло в ней все, что для него священно,
Лишь в ней до дна раскрыть себя сумело,
Лишь для нее вовеки неизменно,
И, каждым ей принадлежа биеньем,
Прекрасный плен сочло освобожденьем.

Уже, холодным скована покоем,
Скудела кровь — без чувства, без влеченья,
Но вдруг могучим налетели роем
Мечты, надежды, замыслы, решенья.
И я узнал в желаньях обновленных,
Как жар любви животворит влюбленных.

А все — она! Под бременем печали
Изнемогал я, гас душой и телом.
Пред взором смутным призраки вставали,
Как в бездне ночи, в сердце опустелом.
Одно окно забрезжило зарею,
И вот она — как солнце предо мною.

С покоем божьим, — он душе скорбящей
Целителен, так сказано в Писанье,—
Сравню покой любви животворящей,
С возлюбленной сердечное слиянье.
Она со мной — и все, все побледнело
Пред счастьем ей принадлежать всецело.

Мы жаждем, видя образ лучезарный,
С возвышенным, прекрасным, несказанным
Навек душой сродниться благодарной,
Покончив с темным, вечно безымянным.
И в этом — благочестье! Только с нею
Той светлою вершиной я владею.

В дыханье милой — теплый ветер мая,
Во взоре милой — солнца луч полдневный,
И себялюбья толща ледяная
Пред нею тает в глубине душевной.
Бегут, ее заслышав приближенье,
Своекорыстье, самовозвышенье.

Я вспоминаю, как она сказала:
«Всечасно жизнь дары благие множит.
От прошлого запомнится так мало,
Грядущего никто прозреть не может.
Ты ждал, что вечер принесет печали,
Блеснул закат — и мы счастливей стали,

Так следуй мне и весело и смело
Гляди в глаза мгновенью! Тайна — в этом!
Любовь, и подвиг, и простое дело
Бери от жизни с дружеским приветом.
Когда ты все приемлешь детски ясно,
Ты все вместишь и все тебе подвластно».

«Легко сказать! — подумал я. — Судьбою
Ты избрана для милостей мгновенья.
Тебя мгновенно каждый, кто с тобою,
Почувствует любимцем провиденья.
Но если нас разделит рок жестокий,
К чему тогда мне твой завет высокий!»

И ты ушла! От нынешней минуты
Чего мне ждать? В томлении напрасном
Приемлю я, как тягостные путы,
Все доброе, что мог бы звать прекрасным.
Тоской гоним, скитаюсь, как в пустыне,
И лишь слезам вверяю сердце ныне.

Мой пламень погасить не в вашей власти,
Но лейтесь, лейтесь горестным потоком.
Душа кипит, и рвется грудь на части.
Там смерть и жизнь — в борении жестоком.
Нашлось бы зелье от телесной боли,
Но в сердце нет решимости и воли.

И как? Могу ли? Умертвить желанье?
Не видеть лик, во всем, что суще, зримый,
То в дымке предстающий, то в сиянье,
То ясный, яркий, то неразличимый.
И с этим жить! И брать, как дар счастливый,
Приход, уход, приливы и отливы.

Друзья мои, простимся! В чаще темной
Меж диких скал один останусь я.
Но вы идите — смело в мир огромный,
В великолепье, в роскошь бытия!
Все познавайте — небо, земли, воды,
За слогом слог — до самых недр природы!

А мной — весь мир, я сам собой утрачен,
Богов любимцем был я с детских лет,
Мне был ларец Пандоры предназначен,
Где много благ, стократно больше бед.
Я счастлив был, с прекрасной обрученный,
Отвергнут ею — гибну, обреченный.

Умиротворение

Ведет к страданью страсть. Любви утрата
Тоскующей душе невозместима.
Где все, чем жил ты, чем дышал когда-то,
Что было так прекрасно, так любимо?
Подавлен дух, бесплодны начинанья,
Для чувств померкла прелесть мирозданья.

Но музыка внезапно над тобою
На крыльях серафимов воспарила,
Тебя непобедимой красотою
Стихия звуков мощных покорила.
Ты слезы льешь? Плачь, плачь в блаженной муке,
Ведь слезы те божественны, как звуки!

И чует сердце, вновь исполнясь жаром,
Что может петь и новой жизнью биться,
Чтобы, на дар ответив щедрым даром,
Чистейшей благодарностью излиться.
И ты воскрес — о, вечно будь во власти
Двойного счастья — музыки и страсти.

Вертеру

О дух многооплаканный, ты снова
Явился гостем в мир земной.
Средь новых нив возник как тень былого
И не робеешь предо мной.
Ты мне напомнил то златое время,
Когда для нас цвели в полях цветы,
Когда, дневное забывая бремя,
Со мной закатом любовался ты.
Тебе — уйти, мне — жить на долю пало.
Покинув мир, ты потерял так мало!

Казалось бы, для счастья жизнь дана:
И прелесть дня, и ночи глубина!
Но человек, взращенный в неге рая,
На раннем утре жизненного мая
Уже бороться обречен судьбою
С чужою волей иль с самим собою.
Одно другого не восполнит, нет!
Снаружи тьма, а в сердце яркий свет,
Иль в сердце — ночь, когда кругом светло
И счастье вновь неузнанным прошло.

Но вот оно! В каком восторге ты
Изведал силу женской красоты!
И юноша, блестящим предан снам,
Идет в весну, весне подобен сам.
Он изумлен: весь мир ему открыт,
Огромный мир ему принадлежит.
Он вдаль спешит с сияющим лицом,
Не скованный ни домом, ни дворцом.
Как птица под лазурный небосклон,
Взмывает ввысь, любви коснувшись, он
И с неба вновь к земле стремит полет,—
Там взор любимой в плен его зовет.

Но рано ль, поздно ль — все ж узнает он,
Что скучен плен, полет его стеснен,
Свиданье — свет, разлука — тьма и гнет,
Свиданье вновь — и счастьем жизнь блеснет.
И миг прошел, года в себя вместив,
А дальше вновь прощанье и разрыв.

Твой взор слезой умильною блестит,
Прощаньем страшным стал ты знаменит,
Оплакан всеми в свой последний час,
На скорбь и радость ты покинул нас.
И вот опять неизъяснимый рок
По лабиринту страсти нас повлек,
Вновь обреченных горестной судьбе,
Узнать разрыв, таящий смерть в себе.
Как трогательно пел певец любви:
В разрыве — смерть, с возлюбленной не рви!
Страдающим, просящим утешенья
Дай, господи, поведать их мученья!

Перевод В. Левика

Когда стародавний
Святой отец
Рукой спокойной
Из туч гремящих
Молнии сеет
В алчную землю,
Край его ризы
Нижний целую
С трепетом детским
В верной груди.

Ибо с богами
Меряться смертный
Да не дерзнет:
Если подымется он и коснется
Теменем звезд,
Негде тогда опереться
Шатким подошвам,
И им играют
Тучи и ветры.

Если ж стоит он
Костью дебелой
На крепкозданной,
Прочной земле,
То не сравняться
Даже и с дубом
Или с лозою
Ростом ему.

Чем отличаются
Боги от смертных?
Тем, что от первых
Волны исходят,
Вечный поток:
Волна нас подъемлет,
Волна поглощает —
И тонем мы.

Жизнь нашу объемлет
Кольцо небольшое,
И ряд поколений
Связует надежно
Их собственной жизни
Цепь без конца.

Пер. А. Фет

Перевод М. Лозинского

Он

Друг мой, еще одним, хоть одним подари поцелуем
Эти уста! Почему так ты сегодня скупа?
Дерево это цвело и вчера, мы ловили лобзанья
Тысячу раз: рою пчел их уподобила ты,
Тех, что кружат над цветами, черплют, и реют, и снова
Черплют, и ласковый звук нежной услады звенит.
Все еще заняты милой работой. Ужели же наша

Она

Так, мой возлюбленный друг, мечтай, говори о вчерашнем!
Рада я слушать тебя, к сердцу прижав горячо.
Ты говоришь, вчера? — Да, наше вчера было дивно:
Речь затихала в речах, губы теснились к губам.
Горестен был расставания час, со вчера на сегодня
Грустною долгая ночь для разлученных была.
Утро вернулось. Увы, это дерево тою порою

Десять раз для меня было в цветах и плодах!

Перевод Д. Бродского

Ты смущена, подруга, смешеньем тысячекратным
Этих, заполнивших сад, густо растущих цветов;
Множеству ты внимала имен, в твой слух беспрестанно
Диким звучаньем они входят — одно за другим.
Образы все — и подобны, и каждый от прочего все же
Разнится: в их кругу тайный заложен закон,
Скрыта загадка святая. О, если бы мог я любимой
В проникновенных словах тайну немедля открыть!
Пусть наблюдает теперь, как исподволь, мало-помалу
Вверх растение шло, цвет образуя и плод.
Произрастает оно из семян, лишь тихие недра
Плодотворящей земли в жизнь отпускают его,
Чтобы лучам светила, святого в извечном движенье,
Вверить нежнейший состав листьев, начавших расти.
Скромно сила спала в семенах; и прообраз начальный,
Замкнут в себе, лежал, под оболочкой согбен.
Корень, лист и росток бесцветны и полуразвиты;
Так незаметную жизнь холит сухое зерно,
Пухнет, кверху стремясь, доверясь благостной влаге,
Вот внезапно встает из окружающей тьмы.
С виду прост еще появленья первого облик,—
Так означает себя между растений дитя.
Вскоре затем пробившись, дальнейший побег обновляет,
Узел к узлу выводя, образ, возникший сперва.
Все ж он неодинаков: родится, разнообразно
Скроен — видишь ли ты, — каждый дальнейший листок:
Шире, либо зубчатей, раздельней в конце или в долях,—
Сросшись, гнездились досель в органе нижнем они.
Определенное так выступает впервой совершенство,
Коим у многих пород милая изумлена.
В частых жилках, в зубцах, на тучно упитанной плоти,
Кажется, пышный побег колен расти без конца.
Здесь-то могучей рукой сложенье сдержит природа,
Чтоб к совершенству его нежно направить потом.
Меньше соку она по суженным гонит сосудам,
Нежность хлопочущих сил формой запечатлена.
Медленно ток от краев развитых прочь отступает,
Жилка у черенка обрисовалась полней.
Но, безлиствен и скор, вздымается стебель нежнейший —
Образ дивный возник, взоры влекущий к себе.
Вкруг кольцом один к другому расположился
В большем иль меньшем числе листиков сходственных строй.
Плотная, вкруг оси, образуется чашечка тайно,
Выпустит венчик цветной, жаждая высшей красы.
Так природа цветет в высоком полном явленье,
Член за членом творя в строгой чреде степеней.
Снова ты в изумленье, когда над постройкой из листьев
Разнообразных встает, зыблясь на стебле, цветок.
Роскошь, однако, хранит зарок творенья другого:
Да, окрашенный лист чует Всевышнего длань.
Вот сжимается он проворно; нежнейшие формы
Силятся парно расти, чтоб сочетаться затем.
Друг подле друга стоят в обнимку нежные пары,
Много строится их перед святым алтарем.
Резвый парит Гимен, и дивные благоуханья,
Густо и сладко струясь, все оживляют вокруг.
Пухнут врозь теперь ростки, несметные счетом,
Бережно в чреве сокрыв плод набухающий свой.
Здесь замыкает природа кольцо из сил вековечных,
Но приобщиться спешит новое тотчас к нему,
Так что крепкая цепь до скончания века продлится,
В целом все оживит так же, как всякую часть.
Взор, любимая, кинь теперь на пестрые сонмы,—
Их мелькание впредь с толку тебя не собьет.
Каждое нынче растенье твердит о вечных законах,
Внятней и внятней с тобой каждый цветок говорит.
Если ж твой взор искушен в письменах священных богини,
Их ты признаешь везде и в измененных чертах.
Робко ль ползет червячок, деловито ль бабочка вьется,
Сменит ли сам человек образ, каким наделен.
О, припомни тогда, как первый зародыш знакомства
Вырос невидимо в нас, милым обычаем став,
Как в глубинах душевных окрепшая дружба раскрылась,
Как, наконец, Амур создал цветы и плоды.
Вспомни, как в разных чертах, раскрывшись тихо, природа
Поочередно дала образы чувствам живым.
Радуйся также и дню настоящему! Близко святая
Наша любовь к плоду высшему — общности чувств,
Общности взглядов, чтобы, в воззренье, согласном и стройном,
Связь упрочив, чета мир высочайший нашла.

Перевод С. Соловьева

Облаков сребристых стая
Реет в воздухе согретом;
Солнце, ласково блистая,
Пар пронизывает светом.
Волны льнут, вздымаясь плавно,
К изобильным берегам.
Словно вымыта недавно,
Колыхаясь здесь и там,
Зелень клонится к водам.

Воздух тих, и все в покое.
Что же ветви шевельнуло?
В полноте любви и зноя
Что меж зарослей блеснуло?
Все яснеет лучезарно!
Посмотри: со всех сторон
Там снует, резвясь попарно,
Рой крылатых крошек; он
Этим утром был рожден.

Строят крышу. Для кого же
Приготовили келейку?
И, на плотников похожи,
Ставят столик и скамейку!
Солнце никнет незаметно;
Изумлен, смотрю кругом,
И приводит рой несметный
Мне возлюбленную в дом —
День и вечер стали сном!

Перевод А. Кочеткова

Взором вымолвлю в молчанье,
Что уста не скажут ввек,
Трудно, трудно расставанье,
Пусть я — сильный человек!

Грустен будет в то мгновенье
Сам любви залог живой:
Томно рук прикосновенье,
Поцелуй не жарок твой.

Было время, ротик нежный —
Как он мог меня зажечь!
Так фиалочки подснежной
Нам мила простая речь.

Мне ж не плесть тебе веночек!
Не дарить, как прежде, роз.
Нас, Франциска, мой дружочек,
Средь весны убил мороз.

Перевод О. Румера
(Баллада)

Жил мальчуган; он в божий храм,
Бывало, ни ногою;
И вечно по воскресным дням —
Шасть на поле с зарею!

Однажды рассердилась мать:
«Не слышишь звона, что ли?
Постой же, колокол нагнать
Тебя сумеет в поле!»

А мальчик думает: «Висит
Тот колокол высоко!»
И вот уж на поле бежит,
Как будто от урока.

Все глуше колокола звон.
Мать зря, знать, наболтала!
Вдруг — ужас! — за собою он
Услышал звон металла.

Качаясь, колокол идет,
От страха мальчик воет,—
Бедняжку колокол вот-вот
Безжалостно накроет.

Но, ловко отскочивши вбок,
Он что есть силы прямо
Чрез поле, рощу и лужок
Бежит к воротам храма.

С тех пор, лишь благовеста звон
Раздастся в воскресенье,
Он к службе, страхом научен,
Бежит без приглашенья.

Перевод Н. Вильмонта

I

Пусть над глупцами ученые бьются,
Строгие трудятся учителя!
Мужи мудрейшие с нами смеются,
Нас наставляют, запомнить веля:
Вздорно глупцов призывать к исправленью!
Разума дети, доверьтесь реченью —
Дурня верней оставлять в дураках!

Мерлин-старик<*> в лучезарной могиле
В дни, когда мы еще юными были,
В схожих со мной изъяснялся словах:
Вздорно глупцов призывать к исправленью!
Разума дети, доверьтесь реченью —
Дурня верней оставлять в дураках!

Индии ль светлые чуешь высоты,
В нильские ль темные спустишься гроты,—
Всюду услышишь в священных местах:
Вздорно глупцов призывать к исправленью!
Разума дети, доверьтесь реченью —
Дурня верней оставлять в дураках!

II

В путь! Покорствуй указанью!
Как ступать тропинкой правой,
Загодя учись, дружок!
На весах судьбы лукавой
Редко дремлет стерженек:
Приглядись к их колебанью!
Кто ты? Победитель новый?
Или сам в полон попался?
Гордым молотом поднялся
Или наковальней лег?

Сцена представляет собой картинную галерею, где среди других полотен на стене в широкой золотой раме, добротно покрытое лаком, висит изображение Венеры Урании. Перед картиной — на стуле сидит и рисует молодой художник, Ученик. Мастер и другие, стоя за его спиной, следят за его работой. Ученик встает.

Ученик

Возьмите кисть, учитель… Навсегда
Отрекся я от этого труда,
Поскольку сознаю: невмоготу
Мне передать сей жизни полноту.
Стою измучен, посрамлен,
Безмерный стыд меня снедает,
Как будто ношу я поднять приговорен,
А сил на это не хватает.

Мастер

Тебя перед ликом этой святыни
Я посвящаю в художники ныне!
Любовью к искусству, рвеньем своим
Дух твой как бы сравнялся с ним!

Ученик

О, священнейший гений! Я твой — навек!

Мастер

Гений при том, как и все, — человек,
И бремя жизни посему
Еще тяжелее нести ему.

Ученик

О, зачем я не видел его лица,
Зачем не слыхал от него хоть словца?
Счастливец, ты знал его?

Мастер

Да, мой сын.
Так и вижу его в обрамленье седин.
Я был молод. А он уже шел к могиле.
Помню: каждое слово его ловили,
Старались любому совету внять,
Движение каждое перенять,
А смолкал он — душой его взгляд понять.

Перевод Л. Гинзбурга

Перевод Б. Заходера

Твореньем мастера пленен,
Я вижу то, что сделал он;
А глядя на свои поделки,
Одно я вижу — недоделки…