Стихи Леонида Завальнюка

Вот когда я умру – это будет ужасно нескоро –
На могилку мою принеси ты любого кота.
А с котом принеси и котомку
С прекрасным, коту подобающим, кормом
И корми его ласково, чтоб светилась твоя доброта.
Я люблю это дело – пару дней похрипеть и покашлять.
Ты меня не лечи.
Пусть простуженный я – ничего!
Будешь доброй, когда я умру.
А пока что
Будь такой, как ты есть, –
Я люблю тебя больше всего!

Ночь. Прохлада. Светлый сон.
Снится первая получка.
Два счастливца – я и Жучка.
Я купил ей патефон.
И она мне сообщает,
Что, как звезды обещают,
После встречи у реки
Будут у нее щенки.
Я ей теплый взгляд дарю.
– С прибавлением семейства! –
Тихо, тихо говорю.
Тихо, чтоб не слышал враг –
Злобный рок, могучий мрак,
Что лишил семьи и дома
Не на срок, не на года,
А навечно, навсегда.
…Утро. Солнце. Ясный свет.
Улыбнусь ему спросонья,
И послышится в ответ:
– Долго ждать тебе получки,
Много дней и много лет.
У тебя не только дома –
Дом твой – во поле солома, –
У тебя и Жучки нет.

Был я тихий, как эстонец.
И сказал мне Млечный Путь:
— Что, поэт, умолк и стонешь.
Пой, зови куда-нибудь. —
И ответил я:
— Коллега,
Чур, лежачего не бьют!
Там, где время околело,
Только деньги и поют. —
Был бы, скажем, я богат,
Размахнулся бы дугою —
На восход одной ногою,
А другою на закат.
Разомкнул бы все гробы:
Мчитесь, реки быстрые.
И Неглинка из трубы
Обнялась бы с Истрою.
Всех бы звал объединиться
И кричал бы вслед лучу:
— Ночи нету, рушь границы,
Бей посуду. Я плачу. —
Но вот в том и чижик-пыжик,
Что все это не всерьез.
Побрататься или выжить —
Вот как ставится вопрос.
И я слышу над собою
Каждый день и каждый час:
— Будет много мордобоя,
Очень много мордобоя,
А потом уж братство рас. —
…Тучка белая плывет,
Жучка черная бежит.
Жизнь идет, но жизни нету, —
Камнем смерть на ней лежит.
И хриплю я, как под лавой
Захлебнувшийся в крови:
— Вместе с домом и державой
Раньше срока, Боже правый,
В царство света, Боже правый,
Грех скости и позови!

На границе голода большого
Возникает вечности сквозняк.
Он способен высоко поднять,
Если его правильно понять.
Мощный взлет тогда лишь
состоится,
Если без утайки рассмотреть,
Что голодный бога не боится,
Он боится только умереть.
Помню, как-то долго я не ел
Ничего такого, что съедобно.
Было жить мне крайне неудобно,
Я усох и дальше не худел.
Тут-то и случилась ерунда.
Словно чем-то череп мне пробили
И такие знания вдолбили,
Что я стал мыслитель хоть куда!
Вдруг я понял, что земля кругла,
Что она держать меня не может
И что, как моя потребность ни мала,
В рот никто мне пищу не положит,
— Есть у каждого свои дела.
Понял и, что нет простых вещей,
Что добыча хлеба — это дело,
Данное нам свыше для того,
Чтобы, каждый день спасая тело,
Мы не съели сердца своего.
«Понял я, что сытости момент —
Эта штука тленная;
А голод
Вечно полон сил и вечно молод,
И ему не нужен документ.
Он в любое место вхож легко,
Ничего ему не далеко.
Потому что он в своем движенье
Набирает силу и разбег…
Был потом я очень обеспечен,
Ел пирожные, курил «Казбек».
Но всегда я помнил час тоски,
Краткий миг на грани абсолюта,
Когда, взвыв беспомощно и люто,
Был готов я съесть кусок доски.
Вкусен хлеб, лежащий на столе,
Выпечки любой, прекрасна
в доме булка!
Слышишь, шаг печатается
гулко, — Это голод бродит по земле…

Игорю Шкляревскому

— Все написано! Кончен бал!
Крохи пусть подбирают иные.—
И заплакал поэт,
И упал
На друзей своих, впавших в унынье.
(Те друзья не читали стихов,
И в поэте им нравилась сила.
Что порой от него исходила.
Как могла б исходить от богов.)
По-сиротски вздыхая и злясь,
Те друзья на поэта взирали,
А потом, ослабев от печали.
Уронили в дорожную грязь.
Мимо ехал глубокий старик.
На рыбалку,
К далекому брегу.
И услышал он тающий крик,
И поэта взвалил на телегу.
Они ели уху у ветлы,
Они пили чаи под беседу.
И поэт, привязавшийся к деду,
Стал спокойным.
Угрюмым
И злым.
Проклял он своих старых друзей,
Но без страсти, спокойно и сухо.
И воспел золотистых язей
Просто так, для гимнастики духа.
Этот стих его ветер занес
В те края, где поэта не знали.
И пьянил он и трогал до слез
Всех, кто склонен к высокой печали.
И летели века и века
Над веселой землей быстротечной.
И считался тот гимн рыбака
Гимном дружбе и верности вечной.

Чего мне не хватает?
Малости. Конфет.
Блеснет удача и обманет дико.
Вот ждал письма. Пришел пустой конверт.
Услышал зов с небес. А это пьяный диктор…
И кто-то все твердит:
— Живи и будь скромней! —
А я пословицу и ту, бывало, не нарушу.
На переправах не менял коней,
В колодцы не плевал,
Не тряс чужую грушу.
Где же награда, где дары?
И я кричу:
— Не проноси Ты мимо легкую удачу.
Не пляшет кровь без детских праздников.
Конфет, конфет хочу!
Пускай хоть леденцов. Но даровых. —
И плачу.

Сиротским сердцем на стезе земной
Искал я души родственного свойства,
И легкокрылый голубь неустройства
Повсюду в жизни следовал за мной.
Растеряны тетрадки детских лет.
Я даже фотографий не имею.
В чужом дому на пошлую камею
Смотрю я с завистью:
В ней прошлого следы,
В ней воздух дома, вечный воздух дома.
Как не хватает мне семейного альбома,
Какой-то чахлой яблони,
Стола,
Прожженного отцовской папиросой…
Зверь неустройства, жадный и раскосый,
С тяжелым стуком следует за мной
И пожирает след, давясь слюною,
И вещи не срастаются со мною,
И нет мне дома на стезе земной.

Все, что было, как не было,
Снова стало живым и недавним.
Все, чем бредил один,
Разделил я впервые с тобой.
И в двух жизнях незрячих
Тихо скрипнули ставни,
И два детства, два сна
Обменялись теплом и судьбой.

Можно сжечь все мосты, —
И причина найдется и спички,
Можно все поделить:
Телефоны, надежды, друзей…
Но навек неделим
Свет полночной пустой электрички,
Что летит через годы
На мерцанье коптилки моей.

Когда-то у той вон калитки
Мне было шестнадцать лет…
С. Есенин.

Снова стихами повеяло
От молодой травы.
Я каждому слову поверю,
Которое скажете вы, —
Поверю, что вы наступаете
По руслам новых дорог, —
Прочтите мне только по памяти
Десяток хороших строк.
Неужто вы не заметили,
Как, погасив огоньки,
Вечер уходит медленный
По мостовой реки,
Как падает ночь на гравий
С первой каплей дождя?
Зачем же вы молодость грабите,
Мимо стихов идя?
Когда ничего еще не было,
Строкой пробив тишину.
Поэты открыли небо,
Поэты открыли весну,
Поэты оставили песни,
На ярком огне прожив,
Ни почестей громких,
Ни пенсий
Под старость не заслужив.
Они прошли великанами,
Покой обретая в бою.
Они отцвели и канули,
Оставив душу свою.
И, кровью сердца окрашенный,
Горит их высокий стих!
Мне жалко молодость вашу,
Идущую мимо них.
Чуть качнув на рессорах,
Время мелькнет, как тень.
И где-то Лет через сорок
Вернется забытый день.
И вновь драгоценным слитком
Сверкнет этих строчек свет —
Подумать:
У этой калитки
Вам было шестнадцать лет…
И снова закат весенний
Раскинет свое крыло.
Мне жаль, что ваше веселье
Мимо стихов прошло.
Тучи — стадо овечье,
Дальних дорог гудки…
Уходит медленный вечер
По влажным сваям реки.
Последний отблеск играет,
За горизонт уходя,
И падает ночь на гравий
В синей капле дождя.

Как входят в скит, войти в полночный терем,
Оставив дню все правды и права,
И ощутить всей легкостью потери
Материю, как матерь божества.

Сложить ладони, словно две луны,
И голосом непоправимой боли
Просить прощенья у судьбы и воли
За то, что мы друг другу не нужны.

За то, что есть другой закон и связь,
За то, что всё, что ведаем, ничтожно.
За то, что можно верить только в то, что невозможно.
А больше не во что. Все — нищета и грязь.

По прозванию Костик,
По профессии бармен
Лед «ломает», как кости,
Подпевая ударным.
И, конечно, не видит,
И, конечно, не знает,
Что на этих ударных
Постник с Бармой играют.
Что за столиком дальним,
Под рогами оленя, —
Два Шекспира и Дарвин.
И подходит к ним Ленин.
Что под зеркалом Гете,
А под пальмою Гейне, –
Оба машут руками,
Приглашая Эйнштейна.
Что, хватаясь за сердце,
Выбегает из ниши
С Парацельсом и Герценом
Поскандаливший Ницше.
И выводят беднягу
Под веселые крики.
Но и тот, кто выводит,
Тоже кто-то великий.
…Золотая работа
В ком-то видеть кого-то!
Жаль, что вы не бывали
В этом зале красивом.
Где он?
Где-то в Баварии.
А быть может, в России.
А быть может, нигде он,
А быть может, повсюду…
Словом, вы приходите.
Жду. Я завтра там буду.

Струила синий свет крапива,
И через этот тайный свет
Всходили в небо два пропила,
Двух самолетов санный след.

Средь тишины торчали ловко
С белками конскими столбы.
Бабуси тощая веревка
Брела на свалку по грибы.

В зеленой луже возле клуба
Дремал столетний бензовоз…
И все так было глупо-глупо
И умилительно до слез.

Он проходил легко и снизу
За те последние столбы,
Где не любовь рождает близость,
А содрогания судьбы.
Все говорили:
– Он летает!
А он полетов не искал.
Он просто болью темной тайны
На землю небо опускал.
И в миг, когда оно касалось
Глубинной крови бытия,
Мир содрогался.
И казалось –
Любая жизнь есть Бог и Я.
Мир содрогался.
И казалось,
Что сквозь обугленный рассвет
Летят к нам воля,
Вечность,
Жалость,
Вся вера, что не нам досталась.
И вся любовь, которой нет.