Стихи Валентина Катарсина

Новизной ежедневной отмечен
этот мир
и суровый, и нежный.
Изменились дневные речи,
шёпот ночи остался прежним.

Изменило время одежды,
изощрило орудия бойни,
но всё та же цена
на подснежник,
всё та же боль,
если больно.

И стучат сердца старомодно,
ясности —
неясны,
и лицо леонардовской Моны
загадочнее Луны.

Пришёл шабашник,
предложил поставить вторую дверь.
«По мне, и одной многовато», — ответил я.

Шабашник снял с петель дверь
и ушёл.
«Во дурак, шуток не понимает».

Теперь у меня вместо двери
висит синее байковое одеяло.
Слава богу, у нас тёплая лестница
и на редкость честные соседи.

Хотел бы я славы?
Хотел бы, конечно.
И представил:
я славы достиг в самом деле.
Я прославлен.

Но всё в этом мире конечно,
и когда б я лежал на предсмертной постели,
и когда б я почуял последнюю точку —
попросил бы у смерти хоть на день отсрочку.
Чтобы встать
и докончить стихотворенье,
побродить в одиночестве
в ельнике синем,
поглядеть у костра
на речное теченье,
с лесником выпить чарку
под белой осиной.
А домой возвращаться
по травам медвяным,
вдруг впервые узреть,
как заря красногруда…

И за это
простое житейское чудо
послезавтра
готов умереть
безымянным.

Отриньте от меня
упрёков град,
мной к Чёрной речке
двигала не злоба,
вы — гений, я — простой кавалергард,
но на снегу мы равны были оба.

Всегда так будет,
пока светит свет…
Эх, взять бы им бургундского под крабы.
Один — ничто,
другой — большой поэт…

Пошли на смерть
из-за ничтожной бабы…

Затихнет лес,
слышней беседы птичьи,
запахнет вкусно кашей из котла.
Пора обедать,
и в густой черничник
летит плашмя лучковая пила.

А трактор, сосны со спины откинув,
пасётся на делянке у костра,
и закоптелым, тракторист,
бензином
его прилежно поит из ведра.

Потом
с лица смывает парень сажу…
А мы
в тенистой, хвойной синеве
со смаком наворачиваем кашу,
рассевшись по-турецки на траве.

Над миской пар
завился белым клубом,
орут птенцы
в невидимом гнезде,
и аппетитно обжигает губы
перловая,
на ключевой воде!

… Теперь мы кашу редко уплетаем,
попробуешь, бывает —
не сладка,
чего — то в ней такого не хватает —
не сахара,
а запаха дымка!

Ей не хватает воздуха лесного,
неповторимо прожитой поры,
когда у золотых стволов сосновых
серебряно сверкали топоры.

Когда сидел ты
на траве медвяной,
съев кашу и промолвив:
«Неплоха»,
на расписной,
на ложке деревянной
облизывал
цветного петуха!

Тела иным телам отдали сок,
на озере, где берег в рыжем дыме,
бежит волна с нажимом посредине,
который век жевать сырой песок.

Я ухожу в осиновый пожар,
туда, где присмирел осенний ветер,
любовь свою не глоткой выражать
к стране берёз и русских междометий.

Я опрокинусь в красную кровать,
глядеть, как медленно по облачному краю
плывёт на юг задумчивая стая,
а листья только учатся летать.

И выпью в одиночестве вина,
в кругу деревьев голых и лохматых,
за то, что ни тверёзый, ни спьяна
не бил я лошадей при жеребятах.

И к женщине, забывшей про меня,
не применял похабного глагола.
И пил свой кофе крупного помола,
не времена, а лишь себя виня.

Наверно, это грустная картина —
у телевизора сидеть, как у камина,
в окно поглядывать, где новая луна
и вспоминать былые времена,
когда он только руки поднимал,
магические пассы совершая,
и тотчас утихал огромный зал,
и был ему подвластен, засыпая…

Но за окошком
новая луна,
состарили гипнотизёра годы,
как старят годы города,
идеи,
воды.
… Он сам себе
внушить не может сна.

В Олимпии
стихи читал поэт,
лицо подняв к седому поднебесью.
Из глаз его струился смелый свет,
но руки —
руки были интересней.
Они, то вдаль указывали путь,
где виделись иного цвета вёсны,
то градусника стряхивали ртуть,
то резко поднимались, будто вёсла,
а то, кого-то рядом в пустоте
сшибали с ног приёмом каратэ…

Кричал народ:
— Венок ему на лоб!
И вдруг поэт
уж мраморный отчасти,
взглянул направо —
там молчал Эзоп,
с улыбкой потираючи запястья.

Ах, этот ехидный старичок,
похожий на фасолину в очках…

Начинаю потрошить картонную лошадку,
пытаясь понять, что у неё внутри:
«А не влетит?» — спрашивает.

Сажусь за рукопись:
«А напечатают?» — любопытствует.

Возвожу телебашню — он тут как тут:
«А не рухнет?»

Решаюсь строить ракету — мешается под ногами:
«А не взорвётся?»

Шагаю по Луне — идёт следом:
«А не провалитесь?».

… Он так мне надоел,
что я послал его подальше.
«А не стыдно?» — улыбается рядом.

«Стыдно, — говорю, — не обижайтесь,
давайте пить чёрный кофе».

«А не вредно?» — ничуть не обижаясь,
интересуется ехидный старичок,
похожий на фасолину в очках…

И вновь я посетил Крестов пределы,
где в камерах не воры, не жульё,
а без суда и следствия сидело
ни в чём невиноватое зверьё.

Зек опытный, по воле сам скучая,
я подкормил печеньем глухаря
и передал жирафе пачку чая,
напильник сунул тигру втихаря.

Письмо на волю мне дала макака,
спала от скуки кобра на песке…
Идя домой, напился как собака,
на улице Зверинской в кабаке.

Когда дневное смолкнет толокно
и присмиреют преданные тени,
сгорит в окне последнее окно
и вновь в ночи
огонь свечу разденет —
ты верь:
за мощной толщей льдов и вод,
когда уже тебя в тебе не будет,
на дне морей
и письменных столов
увидят вдруг медлительные люди
под тьмой, что илом взяла жернова,
под ржавой,
а когда-то жирной сказкой —
лежат
с глазами не закрытыми слова
не пахнущие
типографской краской.

С какой же скоростью
несётся мысль?
Всезнайки скажут:
с быстротою света.
О, если б было верно это!

Порой от головы до головы,
от мозга к мозгу
путь не больше метра.
Что это расстояние для ветра,
для словоблудья,
для пустой молвы?
Едва успеешь веками моргнуть,
как понята житейская мыслишка…

Покуда м ы с л ь
проходит этот путь —
стать городом успеет городишко,
и льды не раз свершат седые дрейфы,
сгорят
все несгораемые сейфы,
успеют измениться времена,
указы,
циркуляры
и запреты,
забытые воскреснуть имена
политиков,
генетиков,
поэтов,
чьи кости стали зеленью
травы…

А мысль идёт
от головы до головы.

Ночью в парке троллейбусы спят
стоя,
как лошади в лунных травах.
Ночью троллейбусов ряд
выстроен странно.

За стеной
снега морозно скрипят,
под крышей тепло и неярко.
Ночью троллейбусы спят,
крепко,
как слоны в зоопарке.

Им водой смывают грязь со спины,
бок протирают жирный…

А троллейбусы спят,
досматривая сны
последних пассажиров.

Скоро будет зной,
потом — морозы…

Укротители стихий, цари природы —
приближённо делаем прогнозы,
но ещё не делаем погоды.

И хотя мы, в общем-то, могучи
и порою видим дальше горизонта,
но зависимы от вздорной тучи
и не можем никуда пойти без зонта.
И не можем полежать на пляже,
отменяем все туристские походы,
посещаемость театров даже,
знаем мы, зависит от погоды.

Нет, тут что-то явно не в порядке,
надо, чтобы разные туманы,
суховеи,
ветры и осадки
не влияли бы на наши планы,
на твои и на мои успехи,
на покосы, на эфирные помехи,
на гниенье крыш, старенье стали…

Чтобы мы
погодой управляли.