Стихи Владимира Корнилова

Силы у меня не то чтоб убыло,
Вовсе не осталось никакой
За минуты три, пока до купола
Лестницей взносился винтовой.

Неостановима жизнь – и всякое
Было прежде и случится впредь,
Но отныне с высоты Исакия
Мне на стогны града не глядеть.

…А весна уже взяла полгорода,
На Неве осталось мало льда,
И просторно и впервые холодно
От простого слова «никогда».

I

Старик ворчит. Он стар.
С того небось ворчит.
С того, что слаб, что сдал, —
Ворчание как щит.

Ворчание как круг,
Чтоб не уйти на дно.
Ворчание как друг,
И с ним оно давно.

На фронте, может, был,
А может, и сидел,
А нынче хвор и хил
И вовсе не у дел.

И ты к нему не лезь,
Хотя вы с ним равны,
И на свою болезнь
Гляди со стороны.

II

До смерти было далеко,
Но до испуга близко…
Постукивало домино,
Но звук был глуше писка.

Из капельницы сильный жар
По шлангу капал в руку,
И я в ночи соображал,
Идти откуда звуку.

В окно с больничного двора?
А может, из котельной?
Но доминошная игра
Спех обрела хоккейный,

Как будто заскользили вдруг
Игрушечные клюшки,
И равномерным был тот стук.
Но я лежал в отключке.

Хороша ты, кто понимает,
Жаль такого, кто не поймет,
И меня к тебе тянет, манит
Круглый год, притом напролет.

Разнесчастная халабуда,
Для иных — не предел мечты.
И сказала одна зануда:
«Апология нищеты».

Но какие зато резервы
Открывает в тебе мой взгляд,
От обид отрывает нервы,
И я сызнова жизни рад.

И толково не стоит спорить,
Как невзгоды твои решить —
Обустроить и перестроить,
Если попросту можно жить.

Я не верил в лозунги-крики,
Президентам не доверял,
И не в жизни искал, а в книге
Совершенство и идеал.

Потому не бывал в порядке
Молодым среди молодых:
Не желал наступать на пятки
И ловчить, и давать под дых.

С детства самого мне доверясь,
Почитая мой опыт-стаж,
Приняла ты книжную ересь
Безраздельно, как «Отче наш».

Я держался на честном слове,
Ни на чем — и был горд собой.
Но к чему я тебя готовил
И привел, поводырь слепой?..

В книгах люди пекут идеи,
В жизни люди куда лютей.
Книгочеи недоглядели —
И оскомина у детей.

Нет прощенья моей оплошке…
Ты — одна, а вокруг — зверье…
Что же делать, мой свет в окошке,
Горе луковое мое?

Не различу, прекрасна ли, убога,
Не разберу, слаба или сильна,
Да только это не моя эпоха
И это вовсе не моя страна.

Та и другая будто неживая,
Куда живей кладбищенский покой,
С того и оставаться не желаю
В другой эпохе и в стране другой…

Кто она — черту известно.
Взор из-под челки сердит.
Вечно напротив подъезда
С вечной работой сидит.

Выйду — посмотрит подробно,
Строчку заполнит крючком,
И отчего-то под ребра
Вновь саданет холодком.

Бред?
Несусветная дикость?
Полный в мозгу кавардак?..
Что ж мне мерещится Диккенс —
«Повесть о двух городах»?

(В Сент-Антуанском предместье
Тоже плела приговор,
Тоже вязала из шерсти
Сводки на сотню голов.

Злобной волчицей рычала —
Сгинула, точно овца…
Кто подстрекает начало,
Плачет еще до конца…)

Так что с вязаньем помедли,
Яростный взгляд опусти
И погребальные петли
Ради себя распусти.

Вяжет…
А жизнь по привычке
Ладит нехитрый уют.
Мимо бегут электрички,
Дети и птицы поют.

И о районе не скажешь,
Будто похож на Париж…
Что ж ты все вяжешь и вяжешь,
Что исподлобья глядишь?

Достается, наверно, непросто
С болью горькой, острей, чем зубной,
Это высшее в мире геройство
Быть собой и остаться собой.

Устоять средь потока и ветра,
Не рыдать, что скисают друзья,
И не славить, где ругань запретна,
Не ругать там, где славить нельзя.

Потому в обыденщине душной,
Где слиняли и ангел и черт,
Я был счастлив и горд вашей дружбой,
Убежденьями вашими тверд.

И хотелось мне больше покоя,
Больше славы в огромной стране,
Чтобы кто-нибудь тоже такое
Мог потом написать обо мне.

Адмиралтейская игла
Стихам знакома исстари,
А мне близка, а мне мила,
Которая у Выставки.

Вокруг — панельные дома
И реже — знать кирпичная,
А надо всем она одна,
Такая непривычная.

Когда темно, когда светло,
Когда в тумане слепо,
И днем и ночью, как сверло,
Она буравит небо.

Я на девятый влез этаж
И дверь закрыл наружу,
Чтоб вечных не решать задач
И не морочить душу.

Какая, господи, тоска,
Как холодно и страшно,
Что вдруг до чертиков близка
Останкинская башня.

И молча распахну окно,
И млею перед нею,
Как будто ближе — никого
И никого — роднее…

Двустворное окно — два на два —
Светло, огромно и квадратно,

И небо через два стекла
Размыто синькою слегка.

Не на поле Аустерлица —
Под наволочкою из ситца,

Весь день блаженствую, увы,
Не поднимая головы.

Лежу всех тише и всех ниже
И напоследок четко вижу

На подоконнике цветы
И небо редкой чистоты.

Я к нему не ревную,
Пусть он жутко красив
И пусть напропалую
Непослушных разил,

Аж со страстью земною,
Всю округу кляня,
Кто, кричал, не со мною,
Тот, мол, против меня.

Я не то чтобы против
Или там супротив,
Но он жизнь мне испортил
И тебя совратил.

И такого к тому же
Любишь больше отца,
Больше дочки и мужа,
И любви нет конца.

Я уже не терзаюсь
И его не кляну,
Издержал даже зависть,
Не ревную к нему.

И тревогой и болью
Сам себя исказнив,
Все равно я с тобою,
И ты все-таки с ним…

Горькое и долгое прощанье
С уходящим от тебя тобой,
И тому прощанью нет скончанья
Аж до самой крышки гробовой.

Тут не обретенье, а потеря,
Потому кидаешься в тоску…
Это я прочел не у Монтеля,
Это я в своем нашел мозгу.

Понимаю: мысли всех велики
Супротив такого пустяка.
Только то, что выудишь из книги,
Вряд ли приспособишь для стиха.

Так что ни Христу,
ни Заратустре,
Сколько им с горы ни говорить,
Не раскочегарить наши чувства
И печали не угомонить.

Будешь сам нести свой личный
ужас,
Будешь сам вгонять в строфу
свой вздор,
И как жизнь уходит,
обнаружишь,
Как холодным потом льет из пор.

Я начал пилить и строгать,
И вскоре пронзило навылет,
Что оды могу не слагать
Всем тем, кто строгает и пилит.

Не издетства, не искони —
Сегодня на них я похожий,
Умею все то, что они,
Вот разве они помоложе.

Работа — она как алтарь,
Давай причащайся артельно,
А хочешь — себя не мытарь,—
И можешь стараться отдельно.

По этой причине простой,
Призваньем по гроб обеспечен,
Тащился за плугом Толстой,
А Блок даже складывал печи.

Понятно, оно нелегко,
Хватает мозолей и пота,
Но все же меня увлекло
Незримое братство работы.

Уже не один, а в семье
(За что извини меня, логик!..)
Могу я писать о себе,
А это и будет о многих.

Оттого, что дела никакого
Нету никому ни до кого,
Стало скудно, холодно и голо,
Как в кино, где кончилось кино.

Где они, участливые феи,
На звонок спешащие друзья?
Стало всем до лампочки, до фени,
Даже и поплакаться нельзя.

Жизнь осиротела, оскудела,
Вымерзла, как сельское кино,
Оттого, что никакого дела
Нету никому ни до кого.