Стихи Владимира Кострова

Просыпаюсь от сердечной боли,
Но зимою дымной не умру,
Доживу до лета, выйду в поле,
Постою без кепки на ветру,
Поклонюсь цветам, деревьям, сёлам,
Покачаю буйной головой…
Я хочу от вас уйти весёлым
Узкою тропинкой полевой.
Поздними прозреньями не маясь,
Не в больнице двери затворя,
А случайным встречным улыбаясь
И за всё судьбу благодаря.
Пусть для вас дожди слетают с ветел
И поёт вечерний соловей,
Я же вам оставлю только ветер,
Летний ветер Родины моей.

Заполярный райком —
дом с крыльцом продувным и холодным,
с неизменной трубой,
завывающей волком голодным,
с бельевою верёвкой,
протянутою над карьером,
и партийцем-каюром,
который здесь служит курьером,
и куском кумача,
чуть поблекшим за лето,
и лицом Ильича,
проступающим в раме портрета…
Ты устал, секретарь,
и тебя не подымет с постели
даже белый мятеж
с океана летящей метели.
Обжигая о сани
свои задубевшие руки,
на оленях и лайках
мотаясь по дальней округе,
на заснеженных скалах,
в снегах каменистых
добивался ты права
себя называть коммунистом.
На краю континента
бьют в набат океанские льдины.
Человечность и твёрдость
в чём-то главном, поверьте, едины.
Что ломало других, тебя не сломало.
Убеждённость и честность,
поверьте, это не мало.
Не искал ты поблажек
и лёгкого чина,
человек, секретарь,
в 30 лет настоящий мужчина.
Чуть курносый, тяжёлый,
с сединой в непричёсанной чёлке,
ты лежишь, как пастух
после трудной и долгой кочёвки.
Озаряют сияния
пробитое сопками небо,
и морозец хрустит,
словно свежая репа.
Рядом крутится ось
мятежной и трудной планеты,
и мерцают песцы,
в полимерные шкурки одеты.

Как вступление к «Хаджи-Мурату»,
сторона моя репьём богата
(стойкий, чёрт, — попробуй, оторви!).
Да ещё грачами
да ручьями,
круглыми,
протяжными речами,
как ручьи, журчащими в крови…
Конский шар катну ботинком узким,
кто их знает, шведским ли, французким…
Дом родимый — глаз не оторвать!
Грустная и кроткая природа,
вот она —
стоит у огорода
маленькая седенькая мать.
Рядом папа крутит папиросу.
Век тебя согнул, как знак вопроса,
и уже не разогнуть спины.
Здравствуй, тётка, божий одуванчик,
это я — ваш белобрысый мальчик.
Слава богу, слёзы солоны.
Вашими трудами, вашим хлебом
я живу между землёй и небом.
Мамочка, ты узнаёшь меня?
Я твой сын!
Я овощ с этой грядки.
Видишь — плачу, значит, всё в порядке:
если плачу, значит, это я.

Я люблю надвинуть креном
козырёк на правый глаз.
Я люблю окрошкой с хреном
заправлять российский квас.

Я люблю траву зелёную,
наличник над крыльцом
и частушкою солёной
хрущу, как огурцом.

Но не давит мне в печёнку
и не колет под ребро
ни шотландская юбчонка,
ни тирольское перо.

Мы и сеяли, и веяли,
и ели ананас.
Ну а Хейли?
Ну и Хейли
мы читали, и не раз.

То в ночи она вспыхнет, как спичка,
А в стихе тугодумном умрёт…
Ах, поэзия, вольная птичка –
Где захочется, там и поёт.
Как порывы весеннего ветра,
К педантизму любому глуха,
То сверкнёт в чертеже геометра,
То засвищет в рожке пастуха.
О, не молкни свободное пенье.
И в столице, и в тёмном лесу.
Ах, оставьте душе оперенье
И в глазах сохраните слезу.
И всё жду я её по привычке,
Вот уж иней блестит на стерне.
Я бы умер в чужой стороне
Там ведь нет этой маленькой птички.

Вот избушка.
Печка.
Лавочка.
Тень упала под плетень.
Друг сердечный, балалаечка,
начинай своё трень-брень.
Позови народ на улицу,
инструмент мой дорогой.
Что в одной душе аукнется,
пусть откликнется в другой.
Вдоль всего села
до кузницы
свой диктат распространи,
безыскусная искусница –
три щемящие струны.
Не баянною примерностью,
не роялевым огнём, –
простотой и неприметностью
как вы схожи с соловьём!
Хорошо, милой, на лавочке
посидеть с тобой впотьмах,
на коленях балалаечка
и частушка на губах:
«Балалаечка играет,
Моё сердце замирает».

Другие мы и в жилах кровь другая.
Мир в серебре, а на дворе Покров.
Давай-ка, тя, лучины настругаем,
Давай побольше наломаем дров.
Когда в печи заговорят поленья,
Мороз и сырость дачную гоня,
Давай откроем летние варенья
И с красным чаем сядем у огня.
Сольём сердца страдающие наши
И отведём заботу от лица.
Как хороши, как свежи были сажи
На чёрных вьюшках в доме у отца.
Как дивно пахли и гудели ульи,
И яблоки мерцали в сквозняке.
Как молоды и жарки были угли
В подтопке на стальном колоснике.
Как чисты были облачные глыбы,
И как легко несло меня весло
По озеру, где всплескивали рыбы
На плоскодонке под твоё окно.
Как хороши, как свежи были губы,
Как звонок и затейлив соловей.
Как широко и сладко пели трубы
Печные трубы родины моей.

Вот уж несколько лет перед сном
Я курю на балконе.
В окнах зданий соседних
За тонким стеклом
Пляшут рыжие кони.
Потому я курю перед сном,
Что какая-то птица,
Управляя бесшумным крылом,
На карниз наш садится.
Одиноко ей наверняка –
Не сидится на ветке.
И в глазах её два огонька
От моей сигаретки.
Эти два отражённых огня
Появляются снова и снова,
Словно чья-то душа от меня
Ждёт заветного слова.
И хочу я ступить на карниз
С непонятным доверьем,
Но тогда она падает вниз
К затенённым деревьям.
Научиться бы птицей летать,
В небе сумрачном плавать.
Но могу лишь курить, вспоминать
И над прожитым плакать,
И за жизнью, пошедшей на слом,
В безнадёжной погоне,
Вот уж несколько лет перед сном…
Я курю на балконе.

Пламя первой листвы на обугленных сучьях.
Стон последней любви в журавлиных созвучьях.
Русской белой метели сияющий храм.
Не ошибся ли Фёдор Иванович Тютчев,
Завещавший любимую Родину нам?
Ведь в бесплодной погоне своей за вещами,
За солянкою рыбной и жирными щами,
Где нам было вчитаться в его завещанье,
Непутёвым наследникам гор и равнин?
Как направить свой путь сквозь туман бездорожья
Там, где мера одна только – заповедь Божья –
Не погонные метры, не общий аршин?
Пусть лукавой Европы практический разум
Захлебнётся российскою нефтью и газом,
Мы бы не были к нашему слову глухи.
Не пристали б машинные копоть и сажа
К чудотворному лику родного пейзажа,
Где, как ключ заповедный, струятся стихи.
На краю горизонта годов неминучих
Вижу чистый просвет в накопившихся тучах,
Словно вызов грозящим земле временам.
Это он. Это Фёдор Иванович Тютчев,
Луч надежды с небес посылающий нам.

Опять Подмосковье красно от ранета.
Любимая,
это кончается лето.
Для сердца — отрада,
для глаза — награда.
Пора увяданья,
пора листопада.
А ты словно Ева на древней иконе,
и рдеет ранет на прозрачной ладони.
И нас не прогонят
из нашего сада.
Нас любит и помнит пора листопада.
Прощаясь, горит и ликует природа,
и сердце желает запретного плода.
И можно сгореть от любимого взгляда…
Такая хмельная пора листопада!
Мы встретились в мире какими судьбами?
Мы яблока вместе коснёмся губами.
Бессмертья не будет,
и рая не надо.
Гори, не сгорая, пора листопада!

Что может знать чужак
о полной русской воле?
Судить или рядить
об этом не дано.
Пора идти гулять:
сегодня ветер в поле
и дождь стучит в окно.
Безлюдно и темно.

Тут сам не разберёшь,
как можно жить иначе.
Зачем тебе любовь
пространства дорога?
Далёким куликом
о чём болота плачут?
О чём шумит тайга?
О чём поют снега?

Здесь просто и легко
остаться неизвестным,
любить сквозящий свет
и вяжущую тьму.
И разум не смущать
вопросом неуместным:
зачем и почему?
Затем и потому!

Полон взгляд тихой боли и страха.
Что тебе я могу обещать?
На пространстве всеобщего краха
Обещаю любить и прощать.

Всей судьбою своей окаянной
Обещаю не прятать лица.
Обещаю любить постоянно,
Обещаю прощать до конца.

Ты в глазах у меня не седая,
Ты смеёшься, беду отводя,
Вся желанная, вся молодая
В тонких линзах из слёз и дождя.

Прогони эту злость и усталость.
Нас вдвоём и судьбе не избыть.
Всё пропало, а сердце осталось,
Обещая прощать и любить.

Года идут с неумолимой скоростью,
Не получается благополучие.
Но в междуречьи Се?туни и Со?роти
Мне слышатся и чудятся созвучия.

Казалось бы, уж столько отмахали мы,
Но жизнь полна забавными проделками.
А если б Пушкин по пути в Михайловское
Ошибся и заехал в Переделкино?
И обязал нас —
Каждого по совести —
На Сетуни работать
И на Сороти.