Стихи Владимира Кострова

Полей военных королева
подмоги просит у морей!
Пехота, чёрная от гнева,
с железных сходит кораблей.
Земля дрожит в снарядных гулах,
надрывно воют провода,
на бронзовых сведённых скулах
блестит солёная вода.
Под бескозыркой и фуражкой
идёт сражаться до конца,
и синей полосой тельняшки
перечеркнуло все сердца.
Идёт волною океанной
с гранатой в бешеной руке
и с русской злобой окаянной,
остекленённой на штыке.
Их бриз последний обвевает,
им вслед буксир басит: «Сынки!»
Прибой чечётку отбивает,
кричат «полундра!» маяки.
Пехота страшная,
морская,
пойдёт с рассвета, не щадя,
как наша ненависть мужская,
«За Родину!» и «За вождя!».
Сверкают бляхи с якорями,
и ветер чёрный клёш сечёт,
с эсэсовцами,
с егерями
сводя неотвратимый счёт.
Немногие дойдут до моря,
до городов на берегу,
но многие, как наше горе,
чернеть останутся в снегу.
Таких от края и до края
оплачет штормом навсегда
морей дремучая,
седая
вечнозелёная вода.

Поток ушедших лет
Мы не переиначим.
Мы можем только что
Глядеть ему вослед.
Над прошлым, дорогим
Давай с тобой поплачем.
А будущее где?
А будущего нет.
Так близко слышен зов
Свободного пространства,
Там только окоём,
Там вечны тьма и свет.
Мы вместе и поврозь
Достигнем постоянства.
А будущее где?
А будущего нет.
Какою ты была
Нарядной и бедовой!
Как покорялась ты
Любви моей в ответ.
На заливном лугу
Завял цветок медовый.
Есть только день любви,
А будущего нет.
Ты встанешь поутру,
Дела в дому управишь,
Метёлкою шурша и ложками звеня.
В твоих глазах вопрос:
Меня ты не оставишь?
В моих глазах ответ:
Не покидай меня.

Красно-алый гребешок,
На ногах по острой шпоре.
Деревенский петушок,
Словно ухарь на заборе.

Взгляд – грозней, чем орла!
Упиваясь бранной славой,
Простирает два крыла
Над куриною державой.

Атаман, главарь, премьер,
Всё нарядно, всё парадно.
И, хотя не шантеклер,
Но грассирует изрядно.

Приколочена стреха,
Все ворота на запоре:
Жаль такого петуха
В суповом схарчить наборе.

Наломает речка льда,
Понесёт варягов к грекам.
Неужели навсегда
Петушок откукарекал?

В берёзовой серебряной купели
Ты отбелила волосы свои.
Ужели наши соловьи отпели
И нам остались только журавли?

Гляди: они сплотились у излуки,
Со всех болот их ветром намело.
И с криком искупленья и разлуки,
Гляди: они ложатся на крыло.

Гляди, гляди. Загадывай желанья,
Но времени вослед не прекословь.
Ах, эта горечь разочарованья
Ещё острей, чем первая любовь.

Клинком навылет через сердце прямо
И к Гелиосу, к жёлтому венцу…
Банальная больная мелодрама
Подходит к неизбежному концу.

Гляди вослед размаху крыльев властных,
На нас двоих прошедшее деля.
И навсегда в зрачках твоих прекрасных
Останутся два серых журавля.

Сад посреди Москвы.
Реликтовая роща.
Забавный огород
мечтаний и простуд.
Бетоном мостовых
окованная площадь,
где вереск и самшит
под липою растут.
Оконницы домов
без злобы и презренья.
как бы очки без глаз,
взирают с вышины
на кроткий уголок
спокойного призренья
далёких земляков,
забытой тишины.
Привязаны к земле,
прочнее, чем Антеи,
деревья и трава,
чья суть, как лук, туга,
все посылают в нас,
как древние антенны,
неясные слова,
невнятные слога.
Как будто бы сказать
о тайном смысле силясь,
как будто указать
или предостеречь.
Мне проданы на день
за гривенник кассиром
высокий трепет их,
туманная их речь.
И мы, как в старину,
давай, моя отрада,
пойдём, но не в кино
с билетиком в горсти –
в простую тишину
реликтового сада,
где листья все шумят:
«Пойми. Утешь. Прости!»
Сад посреди Москвы –
как сбывшееся чудо,
не устремлённый ввысь,
но распростёртый вдаль.
И в нас опять шумят
реликтовые чувства –
надежда и любовь,
отрада и печаль.

Не банкира, не детей Арбата,
Не актёра в маске какаду –
Я простого русского солдата
Вижу в телевизорном бреду.

Вот он курит. Вот он щи хлебает.
Вот вскрывает банку тесаком.
Вот окоп себе, как крот, копает,
Вот стоит, пленённый, босиком.

Отключаю сникерсы, кроссовки,
Номинаций подлые ходы,
Наглые обжорные тусовки,
Эти бюсты, ляжки и зады,

Речи президента и премьера,
Телекомментаторов враньё.
Ты – мой сын, солдат, ты – боль и вера,
Горе неизбывное моё.

В поле пусто, на банкетах густо.
Взорваны больница и вокзал.
Новый жанр российского искусства,
Рвущий душу телесериал.

Дорогой Никита, пойте соло,
Верю, вы не флюгер, не фигляр.
Ой, покруче «Утомлённых солнцем»
Триллеры «Будённовск» и «Кизляр».

Я не понимаю вашей мести
К прошлому. Жесток был вождь. Жесток.
Ну а что нам делать с «грузом двести»?
Кто гробы поставил на поток?

На костях убитых батальонов
Что мы значим и о чём поём?
Предали мы двадцать пять мильонов.
Сдали в рабство? Отдали внаём?

Страшно мне, что вас «отцы народа»
Скоро заласкают до конца.
Новый русский – старая порода,
Твёрдо-большевистские сердца.

А солдат убит под смех и крики.
Снова бюсты, ляжки, голый зад…
Что ж ты, русский инженер Зворыкин,
Изобрёл проклятый аппарат?

Десятиклассницы! Тогда
вы так пронзительно смеялись
и так стремительно менялись,
в пятидесятые года.
Вы покупали каблуки
и обрезали ваши косы.
Мы покупали папиросы
и пили пиво, чудаки!
О, восхищенье этих лет,
когда у Капок, Люсек, Ленок
вспорхнул над остротой коленок
передвоенный маркизет.
Когда вы брови подвели
и улыбнулись удивлённо,
то наши клёши подмели
проспекты городков районных.
Подумайте, десятый класс!
Он налетел на нас, как буря,
и шестимесячные кудри
на танцах закрутили нас.
Вы привставали на носках,
хотя шептали: «Ах, не надо!..»
И ваши первые помады
у нас горели на щеках…

У них в делах анархия и жуть,
но чувства и у них идут по плану…
Чтоб женщине на нечто намекнуть,
японец составляет икебану.

А что задумал это самурай?
Какой обычай спрятан за обличьем?
А ты сиди
и думай-разбирай:
а может, в ней какое неприличье?
Обыкновенный деревенский шиш
замаскирован розой и люпином.
Несите лук, укроп и хрен любимым –
нас икебанами не удивишь!

Нам Кинешма дороже, чем Париж.
мы любим Афродит из пены банной,
и посылают нас за икебаной
так далеко, что и не повторишь.
Нас икебанами не удивишь.

Я предпочту намёку прямоту.
Пусть нравственность глядит
недрёмным оком.
Не правы те,
кто видит красоту
в обычае коварного Востока.
Суй палец в дверь – и точно прищемишь.
Нас икебанами не удивишь!

Когда мне становится грустно,
когда невозможно уже…
читаю.
От лирики русской
рассвет наступает в душе.
Как будто бы
солнышко брызнет,
надежду неся и привет.
В ней нет отчужденья от жизни
и едкого скепсиса нет.
Как будто бы
полем в тумане
идёшь, погрузившись до плеч, –
врачует,
колдует,
шаманит
широкая русская речь.
Она превращается в чувство, –
нет выше на свете судьи,
чем это великое чудо
единой народной судьбы.
И горы крутые
покаче
и в осени больше огня.
И нету на свете богаче
и нету счастливей меня!

Опять в ночи набух валежник.
Опять глаза твои — ничьи.
Опять капель.
Опять подснежник.
Опять грачи.
Опять ручьи.

Вновь соловей всю душу вынет,
В груди гнездо своё совьёт.
И вновь — во взлёт.
Опять — навылет.
И — до рассвета напролёт.

Мои дела безумно плохи,
Но свет течёт с твоей руки,
Опять судьбе, опять эпохе,
Опять рассудку вопреки…

Не сули мне богатство шальное и пошлое,
Синеглазой мечтой не шути надо мной.
У меня за спиною одно только прошлое –
Полубедность, весёлость, пиджак продувной.
Над скамейкой качалась берёзка ветвистая,
Заливала черёмуха те времена.
Ах, каких я красавиц из окон высвистывал,
Уводил на бульвары гулять до утра.
Рукава у тебя оторочены гарусом,
И дерзка, и резва полудикая стать.
Уплывай в своём платье, как лодка под парусом,
Оставляя меня вспоминать и мечтать.
Мне уже невозможно догнать невозможное.
И суровое время сужает зрачки.
И прощальный привет из прекрасного прошлого
Выбивают морзянкой твои каблучки.

Земли едва касаяся,
не глядя на зевак,
идёт Зима – красавица
в метельных кружевах.
Луна весёлой мальвою
горит в её ведре,
все юбки подкрахмалены
и рюшки на бедре.
Не правые и левые,
а вещие слова
пускает белым лебедем
она из рукава.
Она пришла заранее,
чтоб новый день блистал
под музыку шуршания
кристалла о кристалл.
И тайно, и воочию
для нас, для нас, для нас
бубнит под песню волчью
еловый контрабас.
А песня про зелёное
в оврагах и лесах,
про соловья залётного
в июньских небесах,
про дальнюю околицу,
про воду из ковша,
про то, чем беспокоится,
смущается душа,
про гибель и спасение,
про молодость мою
в Саврасовском, Есенинском,
Свиридовском краю.

В темнеющих полях ещё белеют лица,
И смертная на них уже упала тень.
Нам не в чем упрекнуть солдат Аустерлица,
Но завтра, Бонапарт, настанет новый день.

Ещё стоит разрыв бризантного снаряда,
Но гамбургский счёт уже один-один.
Ещё теплы тела в окопах Сталинграда,
Но в стёклах мёртвых глаз уже горит Берлин.

И рано, господа, нам подбивать итоги –
Не нами этот мир вращать заведено,
В морях или горах, дворце или остроге,
Но завтра новый день наступит всё равно.

Через окно убегала из дома ты.
Берег крутой. Да зеркальная влага близка.
Как нас с тобой привечали ветлужские омуты —
Тёмный провал, золотая полоска песка.
К небу бросая свою тесноту сарафанную,
Лодочку-туфельку срывая с ноги,
Ты уплывала дорожкою лунной обманною
В звёздную осыпь, в нечастые рыбьи круги.
И возвращалась назад, молодая и смелая,
С тёмными змейками мокрых волос на висках,
Чтобы забиться, как рыба, могучая белая,
В жадных моих, ошалелых от счастья руках.
Слышу плескание, вижу мерцание,
По берегам огоньки деревень,
Слышу коня одинокое ржание,
Шорох Ветлуги, наполненной всклень.
Ох, глубоки моей памяти тёмные омуты,
Годы и воды бегут чередой.
Если ко мне убежать соберёшься из дома ты,
Не поскользнись на росистой дорожке крутой!