Топтыгин и луна 0 (0)

Как задумал
Медведь
На луну
Полететь:
«Словно птица, туда я вспорхну!»
Медвежата за ним:
«Полетим!
Улетим!
На луну, на луну, на луну!»

Два крыла, два крыла
Им ворона
Дала,-
Два крыла
От большого орла.
А четыре крыла
Им сова
Принесла —
Воробьиных четыре крыла.

Но не может
Взлететь
Косолапый
Медведь,
Он не может,
Не может взлететь.
Он стоит
Под луной
На поляне
Лесной,-
Косолапый
И глупый
Медведь.

И взбирается он
На большую сосну
И глядит в вышину
На луну.
А с луны словно мёд
На поляну течёт,
Золотой
Разливается
Мёд.

«Ах, на милой луне
Будет весело мне
И порхать, и резвиться,
и петь!
О, когда бы скорей
До луны до моей,
До медовой луны
Долететь!»

То одной, то другою он лапой махнёт —
И вот-вот улетит в вышину.
То одним, то другим он крылом шевельнёт
И глядит, и глядит на луну.

А внизу
Под сосной,
На поляне
Лесной,
Ощетинившись,
Волки сидят:
«Эх ты, Мишка шальной,
Не гонись
За луной,
Воротись, косолапый, назад!»

Свинки 0 (0)

Как на пишущей машинке
Две хорошенькие свинки:
Туки-туки-туки-тук!
Туки-туки-туки-тук!

И постукивают,
И похрюкивают:
«Хрюки-хрюки-хрюки-хрюк!
Хрюки-хрюки-хрюки-хрюк!»

Карусель 0 (0)

Под шатром широким кругом
Мчатся кони друг за другом,
Стройные, точеные,
Сбруи золоченые.

Едут девочки в санях,
Руки в муфты прячут.
А мальчишки на конях
За санями скачут.

Едут девочки в санях,
Лаковых, узорных,
А мальчишки — на конях,
Серых или черных.

— Вот я шпоры дам коню,
Ваши санки догоню!
— Не гоните вы коня,
Не догоните меня!

В блеске пестрых фонарей,
В удалой погоне
Пролетают все быстрей
Всадники и кони.

А кругом бегут дома,
Тумбы и панели.
Площадь движется сама
Вроде карусели…

Сказка об умном мышонке 0 (0)

Унесла мышонка кошка
И поет: — Не бойся, крошка.
Поиграем час-другой
В кошки-мышки, дорогой!

Перепуганный спросонок,
Отвечает ей мышонок:
— В кошки-мышки наша мать
Не велела нам играть.

— Мур-мур-мур, — мурлычет кошка,
Поиграй, дружок, немножко.
А мышонок ей в ответ:
— У меня охоты нет.

Поиграл бы я немножко,
Только, пусть, я буду кошкой.
Ты же, кошка, хоть на час
Мышкой будь на этот раз!

Засмеялась кошка Мурка:
— Ах ты, дымчатая шкурка!
Как тебя ни называть,
Мышке кошкой не бывать.

Говорит мышонок Мурке:
— Ну, тогда сыграем в жмурки!
Завяжи глаза платком
И лови меня потом.

Завязала кошка глазки,
Но глядит из-под повязки,
Даст мышонку отбежать
И опять бедняжку — хвать!

Говорит он хитрой кошке:
— У меня устали ножки,
Дай, пожалуйста, чуть-чуть
Мне прилечь и отдохнуть.

— Хорошо, — сказала кошка,
Отдохни, коротконожка,
Поиграем, а затем
Я тебя, голубчик, съем!

Кошке — смех, мышонку — горе…
Но нашел он щель в заборе.
Сам не знает, как пролез.
Был мышонок — да исчез!

Вправо, влево смотрит кошка:
— Мяу-мяу, где ты, крошка?
А мышонок ей в ответ:
— Там, где был, меня уж нет!

Покатился он с пригорка,
Видит: маленькая норка.
В этой норке жил зверек
Длинный, узенький хорек.

Острозубый, остроглазый,
Был он вором и пролазой
И, бывало, каждый день
Крал цыплят из деревень.

Вот пришел хорек с охоты,
Гостя спрашивает: — Кто ты?
Коль попал в мою нору,
Поиграй в мою игру!

— В кошки-мышки или в жмурки?
Говорит мышонок юркий.
— Нет, не в жмурки. Мы, хорьки,
Больше любим «уголки».

— Что ж, сыграем, но сначала
Посчитаемся, пожалуй:
Я — зверек,
И ты — зверек,
Я — мышонок,
Ты — хорек,
Ты хитер,
А я умен,
Кто умен,
Тот вышел вон!

— Стой! — кричит хорек мышонку
И бежит за ним вдогонку,
А мышонок — прямо в лес
И под старый пень залез.

Стали звать мышонка белки:
— Выходи играть в горелки!
— У меня, — он говорит,
Без игры спина горит!

В это время по дорожке
Шел зверек страшнее кошки,
Был на щетку он похож.
Это был, конечно, еж.

А навстречу шла ежиха
Вся в иголках, как портниха.
Закричал мышонку еж:
— От ежей ты не уйдешь!

Вот идет моя хозяйка,
С ней в пятнашки поиграй-ка,
А со мною — в чехарду.
Выходи скорей — я жду!

А мышонок это слышал,
Да подумал и не вышел.
— Не хочу я в чехарду,
На иголки попаду!

Долго ждали еж с ежихой,
А мышонок тихо-тихо
По тропинке меж кустов
Прошмыгнул — и был таков!

Добежал он до опушки.
Слышит — квакают лягушки:
— Караул! Беда! Ква-ква!
К нам сюда летит сова!

Поглядел мышонок: мчится
То ли кошка, то ли птица,
Вся рябая, клюв крючком,
Перья пестрые торчком.

А глаза горят, как плошки,
Вдвое больше, чем у кошки.
У мышонка замер дух.
Он забился под лопух.

А сова — все ближе, ближе,
А сова — все ниже, ниже
И кричит в тиши ночной:
— Поиграй, дружок, со мной!

Пропищал мышонок: — В прятки?
И пустился без оглядки,
Скрылся в скошенной траве.
Не найти его сове.

До утра сова искала.
Утром видеть перестала.
Села, старая, на дуб
И глазами луп да луп.

А мышонок вымыл рыльце
Без водицы и без мыльца
И пошел искать свой дом.
Где остались мать с отцом.

Шел он, шел, взошел на горку
И внизу увидел норку.
То-то рада мышка-мать!
Ну мышонка обнимать!
А сестренки и братишки
С ним играют в мышки-мышки.

Почта 0 (0)

Кто стучится в дверь ко мне
С толстой сумкой на ремне,
С цифрой 5 на медной бляшке,
В синей форменной фуражке?
Это он,
Это он,
Ленинградский почтальон.
У него сегодня много
Писем в сумке на боку,-
Из Ташкента, Таганрога,
Из Тамбова и Баку.
В семь часов он начал дело,
В десять сумка похудела,
А к двенадцати часам
Всё разнёс по адресам.

— Заказное из Ростова
Для товарища Житкова!
— Заказное для Житкова?
Извините, нет такого!
В Лондон вылетел вчера
В семь четырнадцать утра.

Житков за границу
По воздуху мчится —
Земля зеленеет внизу.
А вслед за Житковым
В вагоне почтовом
Письмо заказное везут.

Пакеты по полкам
Разложены с толком,
В дороге разборка идёт,
И два почтальона
На лавках вагона
Качаются ночь напролёт.
Открытка — В Дубровку,
Посылка — В Покровку,
Газета — В Ростов-на-Дону.
Письмо — В Бологое.
А вот заказное
Пойдет за границу —
В Берлин.

Идет берлинский почтальон,
Последней почтой нагружен.
Одет таким он франтом:
Фуражка с красным кантом.

На темно-синем пиджаке
Лазурные петлицы.
Идет и держит он в руке
Письмо из-за границы.

Кругом прохожие спешат.
Машины шинами шуршат,
Одна другой быстрее,
По Липовой аллее.

Подводит к двери почтальон,
Швейцару старому поклон.
— Письмо для герр Житкова
Из номера шестого!

— Вчера в одиннадцать часов
Уехал в Англию Житков!

Письмо само
Никуда не пойдёт,
Но в ящик его опусти —
Оно пробежит,
Пролетит,
Проплывёт
Тысячи вёрст пути.

Нетрудно письму
Увидеть свет:
Ему не нужен билет.
На медные деньги
Объедет мир
Заклеенный
Пассажир.

В дороге оно
Не пьёт и не ест
И только одно
Говорит:
— Срочное.
Англия. Лондон.
Вест, 14, Бобкин-стрит.

Бежит, подбрасывая груз,
За автобусом автобус.
Качаются на крыше
Плакаты и афиши.
Кондуктор с лесенки кричит:
— Конец маршрута. Бобкин-стрит!

По Бобкин-стрит, по Бобкин-стрит
Шагает быстро мистер Смит
В почтовой синей кепке,
А сам он вроде щепки.

Идёт в четырнадцатый дом,
Стучит висячим молотком
И говорит сурово:
— Для мистера Житкова.
Швейцар глядит из-под очков
На имя и фамилию
И говорит: — Борис Житков
Отправился в Бразилию.

Пароход отойдет
Через две минуты.
Чемоданами народ
Занял все каюты.

Но в одну из кают
Чемоданов не несут.
Там поедет вот что:
Почтальон и почта.

Под пальмами Бразилии,
От зноя утомлён,
Бредёт седой Базилио,
Бразильский почтальон.

В руке он держит странное,
Измятое письмо.
На марке — иностранное
Почтовое клеймо.

И надпись над фамилией
О том, что адресат
Уехал из Бразилии
Обратно в Ленинград.

Кто стучится в дверь ко мне
С толстой сумкой на ремне,
С цифрой 5 на медной бляшке,
В синей форменной фуражке?
Это он,
Это он,
Ленинградский почтальон!
Он протягивает снова
Заказное для Житкова.
— Для Житкова?
Эй, Борис,
Получи и распишись!

Мой сосед вскочил с постели:
— Вот так чудо в самом деле.
Погляди, письмо за мной
Облетело шар земной,
Мчалось по морю вдогонку,
Понеслось на Амазонку.
Вслед за мной его везли
Поезда и корабли.
По морям и горным склонам
Добрело оно ко мне.

Честь и слава почтальонам,
Утомлённым, запылённым,
Слава честным почтальонам
С толстой сумкой на ремне!

Заяц и лиса 0 (0)

Был у зайца дом большой,
Крепкий, светлый, лубяной.
У лисы был домик тоже,
Он лисой из снега сложен,
В снежном домике — нора,
Зимовала в ней она;
От морозов тех тряслась,
Всех зверей ругала всласть,
У кого есть уголок,
Где уют, тепло, пирог.
Тут весна примчалась в лес,
Солнце глянуло с небес;
Лес наполнился теплом,
Снег растаял быстро в нём,
Зацвели цветы в лугах,
Всюду слышен гомон птах,
Насекомых хоровод,
В буйных травах жизнь куёт;
Всем живётся веселей,
От букашек до зверей!
Да лисе не радость день,
Ходит по лесу, как тень.
Дом её растаял весь,
Не до радости ей здесь,
А у зайца дом стоит,
В нём зайчонок крепко спит!
И лиса взялась за ум:
— Не свихнуться мне от дум!
Нужно время не терять,
Дом у зайца отобрать!
Пусть он спит в траве густой,
Есть в лесу закон такой;
Кто сильнее, тот и прав,
Соблюдает пусть устав!
Очень рано, поутру,
Зайца встретил пёс в бору:
— Что ты, заяц, так ревёшь,
Слёз совсем не бережёшь?
Я готов тебе помочь,
Что слова стоять толочь!
Заяц душу псу раскрыл,
Дать ему ответ спешил:
— От обиды плачу, пёс,
Да видать, не хватит слёз!
У меня была изба,
А теперь я — голытьба!
Ворвалась лиса в мой дом,
Я из дома — кувырком!
В нём теперь она живёт,
Сны смотреть не устаёт.
Был спокоен рыжий пёс,
Говорил себе под нос:
— Прекрати-ка ты реветь,
Скоро будешь песни петь!
Дело, заяц, по плечу,
Как залаю, зарычу;
Убежит она, поверь,
Пострашней лисы я зверь!
Так давай же, поспешим,
Домик твой освободим!
Шли лесочком заяц с псом,
Пёс увидел скоро дом;
У окна лиса сидит,
Из окна на лес глядит,
Чай с медком неспешно пьёт,
От блаженства вся цветёт.
Пёс от ярости вскипел,
Сам собой он не владел:
— Эй, плутовка, дом оставь,
От хлопот меня избавь;
Не оставишь подобру,
В порошок тебя сотру!
Да лисе что муха пёс,
Отмахнуться — не вопрос:
— Ах ты, рыженький храбрец,
Твой умишко — холодец!
Вот достану пистолет,
Вмиг отправлю на тот свет!
И храбрец мгновенно сник,
Головой к земле поник,
Вдруг пустился наутёк,
В неизвестность перетёк.
Заяц по лесу идёт,
Заяц снова слёзы льёт.
Подошёл к нему медведь,
Начал зайчика жалеть:
— Что ты, заяц, так ревёшь,
Слёз своих не бережёшь?
Я готов тебе помочь,
Что слова стоять толочь!
Заяц ведал Мишке сказ,
Обо всем и без прикрас,
И про пса ему сказал,
Как с позором тот сбежал.
Мишка очень стал сердит,
Лапой кумушке грозит:
— Это знаешь, стыд и срам,
Я урок ей преподам;
Во мне силушки не счесть,
В драку лисоньке не лезть,
Лишь на мне оставит взгляд,
Ей из дома нет преград!
Заяц Мишку вёл тропой,
К дому прибыл Мишка злой;
У окна лиса сидит,
Из окна на лес глядит,
Чай с медком неспешно пьёт,
От блаженства вся цветёт.
Мишка в злобе стал хмелеть,
На весь лес давай реветь:
— Эй, лиса, из дома прочь,
Может быть, тебе помочь?
А не то сейчас взорвусь,
В драке я не промахнусь!
Да лисе забот не знать,
У неё словечек рать:
— Ах ты, глупенькое чудо,
Поспеши сбежать отсюда!
Вот достану пистолет,
Вмиг отправлю на тот свет!
Мишка странно закряхтел,
Разом как-то пропотел,
Вдруг пустился наутёк,
В неизвестность перетёк.
Заяц по лесу идёт,
Пуще прежнего ревёт.
Бык к зайчонку поспешил,
С ходу с ним заговорил:
— Что ты, заяц, так ревёшь,
Слёз своих не бережёшь?
Я готов тебе помочь,
Что слова стоять толочь!
Он быку поведал сказ,
Слёз не сдерживал ни раз;
Рассказал ему про пса,
Про медведя-чудака.
Возмутился хмурый бык,
Перешёл на дикий крик:
— Я нахалов не терплю,
Покажу ей мощь свою!
У меня рога — что сталь,
Мне лису совсем не жаль!
Поспешил бычок на суд,
К дому слов принёс он пуд;
У окна лиса сидит,
Из окна на лес глядит,
Чай с медком неспешно пьёт,
От блаженства вся цветёт.
Бык задрал до неба нос,
Ей огонь в словах понёс:
— Дом, лиса, освободи,
Во мне зверя не буди;
Если я уж разойдусь,
То, поверь мне, не уймусь!
А лиса не дует в ус,
У неё козырный туз:
— Убирайся, хилый бык,
Иль ты битым быть отвык?
Вот достану пистолет,
Вмиг отправлю на тот свет!
Обуял быка тут страх,
Бык растаял на глазах;
Вдруг пустился наутёк,
В неизвестность перетёк.
Заяц по лесу идёт,
Горьких слёз уже не льёт.
Он лису за грех простил
И задумкой новой жил;
Не жалеть о доме том
И построить новый дом!
Тут к нему шагнул петух,
Правит в стоечку треух.
Величав и строен он,
Видно сразу, что умён;
На крыле его — сума,
В край затёртая она.
На красавца заяц глядь:
«В доме им бы моль пугать!
Нужно мимо мне пройти,
С ним те речи не плести!»
Проявил петух напор,
Начал с зайцем разговор:
— Мне тебя, дружочек, жаль,
Гнёт тебя к земле печаль!
Я готов тебе помочь,
В порошок её столочь!
Заяц ведал Пете сказ,
Очень быстро в этот раз.
Умолчал он лишь про пса,
Про медведя и быка;
Развернулся и за куст,
Только слышен веток хруст.
Да петух был не из тех,
Чтоб прощать кому-то грех.
Зайцу он уйти не дал,
У ручья его догнал:
— Нет, зайчонок, ты постой,
Не пойдёт расклад такой;
Наконец мне выпал срок,
Погонять лису разок!
Ну, а выйдет по уму,
Дом тебе я, друг, верну,
И давай же двинем в путь,
Изложу у дома суть!
Им хватило пять минут,
Чтоб найти себе приют;
Из-за кустиков глядят,
У окна лисичку зрят,
Пьёт она чаёк с медком,
Глазки кажет с огоньком.
Петя клювик приоткрыл,
Словом зайчика грузил:
— Тут, в суме, хлопушек — тьма,
Будет рыжей не до сна!
Только я пойду в разбег,
Не смыкай, зайчонок, век;
Хлопай ими, не робей,
Их для дела не жалей!
Понял зайчик свой урок,
Резво в кустики залёг,
Разложил хлопушки в ряд,
Насолить лисе был рад.
Петя бросился вперёд,
Диким голосом орёт:
— Помогите, караул,
Просыпайтесь, кто уснул!
Заяц тут уж не сробел,
Дело делать он умел;
Выстрел шлёт один, второй,
Полнит эхом лес густой.
А лисичка нос в окно,
Сердце страхом ей свело:
— Что за выстрелы, петух,
Вижу, твой повержен дух?
Петя встал пред ней столбом,
Пот бежит с него ручьём:
— Это, лисонька, всё так,
По пятам шагает враг!
Их, охотников, не счесть,
И средь них лихие есть,
И они тебя убьют,
Шкуру враз с тебя сдерут,
А теперь, лиса, прощай,
Злом меня не поминай;
Не хочу я к ним попасть,
В котелочек их упасть!
Из меня-то жирны щи,
А потом ищи-свищи!
Скрылся шустро он в кустах,
Из кустов тут снова — бах!
У лисы сердечко тук,
Мысль её пошла на круг:
«Прав был этот петушок,
Смерти чую запашок!
Пропадай же этот дом,
Коль я мёртвой буду в нём!»
И лиса за двери шмыг,
В лес рванула напрямик;
За верстой версту верстать,
В неизвестность утекать,
А зайчонок счастлив был,
Петю он благодарил,
Славил друга на весь лес,
Не жалел совсем словес.
Скоро с заячьей избой,
Дом петух поставил свой,
Чай они частенько пьют,
В гости всех к себе зовут.
Средь гостей тех был и я
И была моя семья.
Чай с медком мы пили все,
Вспоминали о лисе,
Где она теперь живёт,
И не ведает народ,
Лишь недавно наш петух,
Вынес нам из чащи слух;
Та лиса живёт зимой,
В ледяной избушке той,
Словом злым зверей корит,
Вновь от холода дрожит!
Почему ж один урок,
Не пошёл лисичке впрок,
Чтоб поставить крепкий дом,
Наслаждаться жизнью в нём?
Значит, лисоньку нам ждать,
Домик свой оберегать,
Посему, закрой ты дверь
И словцу её не верь!

Сказка о пропавшем гноме 0 (0)

В доме Гнома
Всё вверх дном —
Ну, куда девался Гном?
Ищут, ищут, ищут Гнома
И в дому,
И возле дома.

Бродит Кот подслеповатый
По кладовкам с фонарём.

В огороде
Крот усатый
Ищет Гнома днём с огнём.

Тащут лестницу овечки:
— Может, спрятался на печке?

Тараканы собрались,
Под диваны забрались.
Нет везенья тараканам —
Гнома нет и под диваном.

Нет в солонке,
Нет в саду,
Нет в графине,
Нет в пруду.

Обыскали
Сад и дом —
Ну, куда девался Гном?

Мигом вызвали пожарных.
Прибежали шесть отважных —
Шесть оранжевых жилетов,
Шесть оранжевых штанов —
Шесть оранжевых слонов.

Блещут каски золотые
У слонов на головах.
И топорики стальные
У пожарных на плечах.

Сразу
Шланги размотали,
Два слона
У помпы встали…

— Где огонь? — ревут слоны. —
Мы огонь тушить должны!

— Нет, —
Заблеяли овечки. —
Гляньте,
Нет его на печке!

— Нет кого? — ревут слоны. —
Мы пожар тушить должны!

— Нет, —
Запели тараканы. —
Мы обшарили диваны,
Лавки, полки и столы…

— Нет — кого? — ревут слоны.

— Нет в солонке!
— Нет в саду!
— Нет в графине!
— Нет в пруду!
— Обыскали сад и дом!
— Ну, куда он подевался
Наш любимый старый Гном?

— А зачем вы нас позвали,
Если нечего тушить?

— Потому мы вас позвали,
Что без Гнома нам не жить!

— Тьфу ты! — плюнули слоны. —
Мы ж пожар тушить должны…

Шесть отчаянных пожарных,
Шесть пожарников отважных —
Шесть оранжевых жилетов,
Шесть оранжевых штанов —
Шесть оранжевых слонов.

Сбросив каски золотые
И топорики стальные,
Сели думать и гадать,
Где же Гнома отыскать?

Лестницу приволокли,
Гнома
В доме не нашли.

И сказали:
— Может, Гнома,
Может, Гнома
Нету дома?
Может,
Ваш любимый Гном
Навсегда
Покинул дом?
Взял такси,
И — на вокзал…
Может,
В Африку сбежал?

Позвонили обезьянам:
— Обезьяны, это — вы?
— Вовсе мы не обезьяны, —
Зарычали в трубку львы.
— Это — львы у аппарата,
Что стряслось у вас, ребята?

— Ах! — заблеяли овечки. —
Гляньте,
Нет его на печке!

Завизжали
В трубку
Свинки:
— Истоптали мы ботинки!

Трубку взяли
Крот с Котом:
— Мы искали
Днём с огнём!

— Да кого же вы искали? —
Рассердились снова львы. —
Не пищите,
Не визжите,
Кто пропал у вас, скажите!

Трубку взяли тараканы:
— Мы обшарили диваны,
Мы обшарили весь дом —
Потерялся
Старый
Гном!
Он кормил нас,
Он поил нас,
Он нам денежки давал,
По субботам-воскресеньям
С нами в садике гулял!..

— И совсем не потерялся, —
Зарычала трубка Львом. —
Навсегда
У нас остался
Ваш любимый старый Гном.
Гляньте в зеркало —
Вы сами —
Все
Уже давно
С усами!
Сколько можно вас поить?
Сколько можно вас кормить?
Помогать вам одеваться
И — постели вам стелить?

В Летний сад
По воскресеньям
Обленившихся
Водить?!
Ни в дому,
Ни возле дома
Не ищите больше Гнома.
Гном сбежал,
И — молодец!

Тут и сказочке
КОНЕЦ.

Айболит и воробей 0 (0)

I

Злая-злая, нехорошая змея
Молодого укусила воробья.
Захотел он улететь, да не мог
И заплакал, и упал на песок.
(Больно воробышку, больно!)

И пришла к нему беззубая старуха,
Пучеглазая зелёная лягуха.
За крыло она воробышка взяла
И больного по болоту повела.
(Жалко воробышка, жалко!)

Из окошка высунулся ёж:
— Ты куда его, зелёная, ведёшь?
— К доктору, миленький, к доктору.
— Подожди меня, старуха, под кустом,
Мы вдвоём его скорее доведём!

И весь день они болотами идут,
На руках они воробышка несут…
Вдруг ночная наступила темнота,
И не видно на болоте ни куста,
(Страшно воробышку, страшно!)

Вот и сбились они, бедные, с пути,
И не могут они доктора найти.
— Не найдём мы Айболита, не найдём,
Мы во тьме без Айболита пропадём!

Вдруг откуда-то примчался светлячок,
Свой голубенький фонарик он зажёг:
— Вы бегите-ка за мной, мои друзья,
Жалко-жалко мне больного воробья!

II

И они побежали бегом
За его голубым огоньком
И видят: вдали под сосной
Домик стоит расписной,
И там на балконе сидит
Добрый седой Айболит.

Он галке крыло перевязывает
И кролику сказку рассказывает.
У входа встречает их ласковый слон
И к доктору тихо ведёт на балкон,
Но плачет и стонет больной воробей.
Он с каждой минутой слабей и слабей,
Пришла к нему смерть воробьиная.

И на руки доктор больного берёт,
И лечит больного всю ночь напролёт,
И лечит, и лечит всю ночь до утра,
И вот — поглядите!- ура! ура!-
Больной встрепенулся, крылом шевельнул,
Чирикнул: чик! чик!- и в окно упорхнул.

«Спасибо, мой друг, меня вылечил ты,
Вовек не забуду твоей доброты!»
А там, у порога, толпятся убогие:
Слепые утята и белки безногие,
Худой лягушонок с больным животом,
Рябой кукушонок с подбитым крылом
И зайцы, волками искусанные.

И лечит их доктор весь день до заката.
И вдруг засмеялись лесные зверята:
«Опять мы здоровы и веселы!»

И в лес убежали играть и скакать
И даже спасибо забыли сказать,
Забыли сказать до свидания!

Тюльпанное дерево 0 (0)

Однажды жил, не знаю где, богатый
И добрый человек. Он был женат
И всей душой любил свою жену;
Но не было у них детей; и это
Их сокрушало, и они молились,
Чтобы господь благословил их брак;
И к господу молитва их достигла.

Был сад кругом их дома; на поляне
Там дерево тюльпанное росло.
Под этим деревом однажды (это
Случилось в зимний день) жена сидела
И с яблока румяного ножом
Снимала кожу; вдруг ей острый нож
Легонько палец оцарапал; кровь
Пурпурной каплею на белый снег
Упала; тяжело вздохнув, она
Подумала: «О! если б бог нам дал
Дитя, румяное, как эта кровь,
И белое, как этот чистый снег!»
И только что она сказала это, в сердце
Ее как будто что зашевелилось,
Как будто из него утешный голос
Шепнул ей: «Сбудется». Пошла в раздумье
Домой. Проходит месяц — снег растаял;
Другой проходит — все в лугах и рощах
Зазеленело; третий месяц миновался —
Цветы покрыли землю, как ковер;
Пропал четвертый — все в лесу деревья
Срослись в один зеленый свод, и птицы
В густых ветвях запели голосисто,
И с ними весь широкий лес запел.
Когда же пятый месяц был в исходе —
Под дерево тюльпанное она
Пришла; оно так сладко, так свежо
Благоухало, что ее душа
Глубокою, неведомой тоскою
Была проникнута; когда шестой
Свершился месяц — стали наливаться
Плоды и созревать; она же стала
Задумчивей и тише; наступает
Седьмой — и часто, часто под своим
Тюльпанным деревом она одна
Сидит и плачет, и ее томит
Предчувствие тяжелое; настал
Осьмой — она в конце его больная
Слегла в постелю и сказала мужу
В слезах: «Когда умру, похорони
Меня под деревом тюльпанным»; месяц
Девятый кончился — и родился
У ней сынок, как кровь румяный, белый
Как снег; она ж обрадовалась так,
Что умерла. И муж похоронил
Ее в саду, под деревом тюльпанным.
И горько плакал он об ней; и целый
Проплакал год; и начала печаль
В нем утихать; и наконец утихла
Совсем; и он женился на другой
Жене и скоро с нею прижил дочь.
Но не была ничем жена вторая
На первую похожа; в дом его
Не принесла она с собою счастья.
Когда она на дочь свою родную
Смотрела, в ней смеялася душа;
Когда ж глаза на сироту, на сына
Другой жены, невольно обращала,
В ней сердце злилось: он как будто ей
И жить мешал; а хитрый искуситель
Против него нашептывал всечасно
Ей злые замыслы. В слезах и в горе
Сиротка рос, и ни одной минуты
Веселой в доме не было ему.
Однажды мать была в своей каморке,
И перед ней стоял сундук открытый
С тяжелой, кованной железом кровлей
И с острым нутряным замком: сундук
Был полон яблок. Тут сказала ей
Марлиночка (так называли дочь):
«Дай яблочко, родная, мне». — «Возьми», —
Ей отвечала мать. «И братцу дай», —
Прибавила Марлиночка. Сначала
Нахмурилася мать; но враг лукавый
Вдруг что-то ей шепнул; она сказала:
«Марлиночка, поди теперь отсюда;
Обоим вам по яблочку я дам,
Когда твой брат воротится домой».
(А из окна уж видела она,
Что мальчик шел, и чудилося ей,
Что будто на нее с ним вместе злое
Шло искушенье.) Кованый сундук
Закрыв, она глаза на двери дико
Уставила; когда ж их отворил
Малютка и вошел, ее лицо
Белее стало полотна; поспешно
Она ему дрожащим и глухим
Сказала голосом: «Вынь для себя
И для Марлиночки из сундука
Два яблока». При этом слове ей
Почудилось, что кто-то подле громко
Захохотал; а мальчик, на нее
Взглянув, спросил: «Зачем ты на меня
Так страшно смотришь?» — «Выбирай скорее!» —
Она, поднявши кровлю сундука,
Ему сказала, и ее глаза
Сверкнули острым блеском. Мальчик робко
За яблоком нагнулся головой
В сундук; тут ей лукавый враг шепнул:
«Скорей!» И кровлею она тяжелой
Захлопнула сундук, и голова
Малютки, как ножом, была железным
Отрезана замком и, отскочивши,
Упала в яблоки. Холодной дрожью
Злодейку обдало. «Что делать мне?» —
Подумала она, смотря на страшный
Захлопнутый сундук. И вот она
Из шкапа шелковый платок достала
И, голову отрезанную к шее
Приставив, тем платком их обвила
Так плотно, что приметить ничего
Не можно было, и потом она
Перед дверями мертвого на стул
(Дав в руки яблоко ему и к стенке
Его спиной придвинув) посадила;
И наконец, как будто не была
Ни в чем, пошла на кухню стряпать. Вдруг
Марлиночка в испуге прибежала
И шепчет: «Посмотри туда; там братец
Сидит в дверях на стуле; он так бел
И держит яблоко в руке; но сам
Не ест; когда ж его я попросила,
Чтоб дал мне яблоко, не отвечал
Ни слова, не взглянул; мне стало страшно».
На то сказала мать: «Поди к нему
И попроси в другой раз; если ж он
Опять ни слова отвечать не будет
И на тебя не взглянет, подери
Его покрепче за ухо: он спит».
Марлиночка пошла и видит: братец
Сидит в дверях на стуле, бел как снег;
Не шевелится, не глядит и держит,
Как прежде, яблоко в руках, но сам
Его не ест. Марлиночка подходит
И говорит: «Дай яблочко мне, братец».
Ответа нет. Тут за ухо она
Тихонько братца дернула; и вдруг
От плеч его отпала голова
И покатилась. С криком прибежала
Марлиночка на кухню: «Ах! родная,
Беда, беда! Я братца моего
Убила! Голову оторвала
Я братцу!» И бедняжка заливалась
Слезами и кричала криком. Ей
Сказала мать: «Марлиночка, уж горю
Не пособить; нам надобно скорей
Его прибрать, пока не воротился
Домой отец; возьми и отнеси
Его покуда в сад и спрячь там; завтра
Его сама в овраг я брошу; волки
Его съедят, и косточек никто
Не сыщет; перестань же плакать; делай,
Что я велю». Марлиночка пошла;
Она, широкой белой простынею
Обвивши тело, отнесла его,
Рыдая, в сад и там его тихонько
Под деревом тюльпанным положила
На свежий дерн, который покрывал
Могилку матери его… И что же?
Могилка вдруг раскрылася и тело
Взяла, и снова дерн зазеленел
На ней, и расцвели на ней цветы,
И из цветов вдруг выпорхнула птичка,
И весело запела, и взвилась
Под облака, и в облаках пропала.
Марлиночка сперва оторопела;
Потом (как будто кто в ее душе
Печаль заговорил) ей стало вдруг
Легко — пошла домой и никому
О бывшем с нею не сказала. Скоро
Пришел домой отец. Не видя сына,
Спросил он с беспокойством: «Где он?» Мать,
Вся помертвев, поспешно отвечала:
«Ранехонько ушел он со двора
И все еще не возвращался». Было
Уж за полдень; была пора обедать,
И накрывать на стол хозяйка стала.
Марлиночка ж сидела в уголку,
Не шевелясь и молча; день был светлый;
Ни облачка на небе не бродило,
И тихо блеск полуденного солнца
Лежал на зелени дерев, и было
Повсюду все спокойно. Той порою
Спорхнувшая с могилы братца птичка
Летала да летала; вот она
На кустик села под окошком дома,
Где золотых дел мастер жил. Она,
Расправив крылышки, запела громко:
«Зла мачеха зарезала меня;
Отец родной не ведает о том;
Сестрица же Марлиночка меня
Близ матушки родной моей в саду
Под деревом тюльпанным погребла».
Услышав это, золотых дел мастер
В окошко выглянул; он так пленился
Прекрасною птичкою, что закричал:
«Пропой еще раз, милая пичужка!»
«Я даром дважды петь не стану, — птичка
Сказала, — подари цепочку мне,
И запою». Услышав это, мастер
Богатую ей бросил из окна
Цепочку. Правой лапкою схвативши
Цепочку ту, свою запела песню
Звучней, чем прежде, птичка и, допевши,
Спорхнула с кустика с своей добычей,
И полетела далее, и скоро
На кровле домика, где жил башмачник,
Спустилася и там опять запела:
«Зла мачеха зарезала меня;
Отец родной не ведает о том;
Сестрица же Марлиночка меня
Близ матушки родной моей в саду
Под деревом тюльпанным погребла».
Башмачник в это время у окна
Шил башмаки; услышав песню, он
Работу бросил, выбежал во двор
И видит, что сидит на кровле птичка
Чудесной красоты. «Ах! птичка, птичка, —
Сказал башмачник, — как же ты прекрасно
Поешь. Нельзя ль еще раз ту же песню
Пропеть?» — «Я даром дважды не пою, —
Сказала птичка, — дай мне пару детских
Сафьянных башмаков». Башмачник тотчас
Ей вынес башмаки. И, левой лапкой
Их взяв, свою опять запела песню
Звучней, чем прежде, птичка и, допевши,
Спорхнула с кровли с новою добычей,
И полетела далее, и скоро
На мельницу, которая стояла
Над быстрой речкою во глубине
Прохладныя долины, прилетела.
Был стук и шум от мельничных колес,
И с громом в ней молол огромный жернов;
И в воротах ее рубили двадцать
Работников дрова. На ветку липы,
Которая у мельничных ворот
Росла, спустилась птичка и запела:
«Зла мачеха зарезала меня»;
Один работник, то услышав, поднял
Глаза и перестал рубить дрова.
«Отец родной не ведает о том»;
Оставили еще работу двое.
«Сестрица же Марлиночка меня»;
Тут пятеро еще, глаза на липу
Оборотив, работать перестали.
«Близ матушки родной моей в саду»;
Еще тут восемь вслушалися в песню;
Остолбеневши, топоры они
На землю бросили и на певицу
Уставили глаза; когда ж она
Умолкнула, последнее пропев:
«Под деревом тюльпанным погребла»;
Все двадцать разом кинулися к липе
И закричали: «Птичка, птичка, спой нам
Еще раз песенку твою». На это
Сказала птичка: «Дважды петь не стану
Я даром; если же вы этот жернов
Дадите мне, я запою». — «Дадим,
Дадим!» — в один все голос закричали.
С трудом великим общей силой жернов
Подняв с земли, они его надели
На шею птичке; и она, как будто
В жемчужном ожерелье, отряхнувшись
И крылышки расправивши, запела
Звучней, чем прежде, и, допев, спорхнула
С зеленой ветви и умчалась быстро,
На шее жернов, в правой лапке цепь
И в левой башмаки. И так она
На дерево тюльпанное в саду
Спустилась. Той порой отец сидел
Перед окном; по-прежнему в углу
Марлиночка; а мать на стол сбирала
«Как мне легко! — сказал отец. — Как светел
И тепел майский день!» — «А мне, — сказала
Жена, — так тяжело, так душно!
Как будто бы сбирается гроза».
Марлиночка ж, прижавшись в уголок,
Не шевелилася, сидела молча
И плакала. А птичка той порой,
На дереве тюльпанном отдохнувши,
Полетом тихим к дому полетела.
«Как на душе моей легко! — опять
Сказал отец. — Как будто бы кого
Родного мне увидеть». — «Мне ж, — сказала
Жена, — так страшно! Все во мне дрожит;
И кровь по жилам льется как огонь».
Марлиночка ж ни слова; в уголку
Сидит, не шевелясь, и тихо плачет.
Вдруг птичка, к дому подлетев, запела:
«Зла мачеха зарезала меня»;
Услышав это, мать в оцепененье
Зажмурила глаза, заткнула уши,
Чтоб не видать и не слыхать; но в уши
Гудело ей, как будто шум грозы,
В зажмуренных глазах ее сверкало,
Как молния, и пот смертельный тело
Ее, как змей холодный, обвивал.
«Отец родной не ведает о том».
«Жена, — сказал отец, — смотри, какая
Там птичка! Как поет! А день так тих,
Так ясен и такой повсюду запах,
Что скажешь: вся земля в цветы оделась.
Пойду и посмотрю на эту птичку».
«Останься, не ходи, — сказала в страхе
Жена. — Мне чудится, что весь наш дом
В огне». Но он пошел. А птичка пела:
«Близ матушки родной моей в саду
Под деревом тюльпанным погребла».
И в этот миг цепочка золотая
Упала перед ним. «Смотрите, — он
Сказал, — какой подарок дорогой
Мне птичка бросила». Тут не могла
Жена от страха устоять на месте
И начала как в исступленье бегать
По горнице. Опять запела птичка:
«Зла мачеха зарезала меня».
А мачеха бледнела и шептала:
«О! если б на меня упали горы,
Лишь только б этой песни не слыхать!»
«Отец родной не ведает о том»;
Тут повалилася она на землю,
Как мертвая, как труп окостенелый.
«Сестрица же Марлиночка меня…»
Марлиночка, вскочив при этом с места,
Сказала: «Побегу, не даст ли птичка
Чего и мне». И, выбежав, глазами
Она искала птички. Вдруг упали
Ей в руки башмаки; она в ладоши
От радости захлопала. «Мне было
До этих пор так грустно, а теперь
Так стало весело, так живо!»
«Нет, — простонала мать, — я не могу
Здесь оставаться; я задохнусь; сердце
Готово лопнуть». И она вскочила;
На голове ее стояли дыбом,
Как пламень, волосы, и ей казалось,
Что все кругом ее валилось. В двери
Она в безумье кинулась… Но только
Ступила за порог, тяжелый жернов
Бух!.. и ее как будто не бывало;
На месте же, где казнь над ней свершилась,
Столбом огонь поднялся из земли.
Когда ж исчез огонь, живой явился
Там братец; и Марлиночка к нему
На шею кинулась. Отец же долго
Искал жены глазами; но ее
Он не нашел. Потом все трое сели;
Усердно богу помолясь, за стол;
Но за столом никто не ел, и все
Молчали; и у всех на сердце было
Спокойно, как бывает всякий раз,
Когда оно почувствует живей
Присутствие невидимого бога.

Война мышей и лягушек 0 (0)

Слушайте: я расскажу вам, друзья, про мышей и лягушек.
Сказка ложь, а песня быль, говорят нам; но в этой
Сказке моей найдется и правда. Милости ж просим
Тех, кто охотник в досужный часок пошутить, посмеяться,
Сказки послушать; а тех, кто любит смотреть исподлобья,
Всякую шутку считая за грех, мы просим покорно

К нам не ходить и дома сидеть да высиживать скуку.
Было прекрасное майское утро. Квакун двадесятый,
Царь знаменитой породы, властитель ближней трясины,
Вышел из мокрой столицы своей, окруженный блестящей
Свитой придворных. Вприпрыжку они взобрались на пригорок,
Сочной травою покрытый, и там, на кочке усевшись,
Царь приказал из толпы его окружавших почетных
Стражей вызвать бойцов, чтоб его, царя, забавляли
Боем кулачным. Вышли бойцы; началося; уж много
Было лягушечьих морд царю в угожденье разбито;
Царь хохотал; от смеха придворная квакала свита
Вслед за его величеством; солнце взошло уж на полдень.
Вдруг из кустов молодец в прекрасной беленькой шубке,
С тоненьким хвостиком, острым, как стрелка, на тоненьких ножках
Выскочил; следом за ним четыре таких же, но в шубах
Дымного цвета. Рысцой они подбежали к болоту.
Белая шубка, носик в болото уткнув и поднявши
Правую ножку, начал воду тянуть, и, казалось,
Был для него тот напиток приятнее меда; головку
Часто он вверх подымал, и вода с усастого рыльца
Мелким бисером падала; вдоволь напившись и лапкой
Рыльце обтерши, сказал он: «Какое раздолье студеной
Выпить воды, утомившись от зноя! Теперь понимаю
То, что чувствовал Дарий, когда он, в бегстве из мутной
Лужи напившись, сказал: я не знаю вкуснее напитка!»
Эти слова одна из лягушек подслушала; тотчас
Скачет она с донесеньем к царю: из леса-де вышли
Пять каких-то зверков, с усами турецкими, уши
Длинные, хвостики острые, лапки как руки; в осоку
Все они побежали и царскую воду в болоте
Пьют. А кто и откуда они, неизвестно. С десятком
Стражей Квакун посылает хорунжего Пышку проведать,
Кто незваные гости; когда неприятели — взять их,
Если дадутся; когда же соседи, пришедшие с миром, —
Дружески их пригласить к царю на беседу. Сошедши
Пышка с холма и увидя гостей, в минуту узнал их:
«Это мыши, неважное дело! Но мне не случалось
Белых меж ними видать, и это мне чудно. Смотрите ж, —
Спутникам тут он сказал, — никого не обидеть. Я с ними
Сам на словах объяснюся. Увидим, что скажет мне белый».
Белый меж тем с удивленьем великим смотрел, приподнявши
Уши, на скачущих прямо к нему с пригорка лягушек;
Слуги его хотели бежать, но он удержал их,
Выступил бодро вперед и ждал скакунов; и как скоро
Пышка с своими к болоту приблизился: «Здравствуй, почтенный
Воин, — сказал он ему, — прошу не взыскать, что без спросу
Вашей воды напился я; мы все от охоты устали;
В это же время здесь никого не нашлось; благодарны
Очень мы вам за прекрасный напиток; и сами готовы
Равным добром за ваше добро заплатить; благодарность
Есть добродетель возвышенных душ». Удивленный такою
Умною речью, ответствовал Пышка: «Милости просим
К нам, благородные гости; наш царь, о прибытии вашем
Сведав, весьма любопытен узнать: откуда вы родом,
Кто вы и как вас зовут. Я послан сюда пригласить вас
С ним на беседу. Рады мы очень, что вам показалась
Наша по вкусу вода; а платы не требуем: воду
Создал господь для всех на потребу, как воздух и солнце».
Белая шубка учтиво ответствовал: «Царская воля
Будет исполнена; рад я к его величеству с вами
Вместе пойти, но только сухим путем, не водою;
Плавать я не умею; я царский сын и наследник
Царства мышиного». В это мгновенье, спустившись с пригорка,
Царь Квакун со свитой своей приближался. Царевич
Белая шубка, увидя царя с такою толпою,
Несколько струсил, ибо не ведал, доброе ль, злое ль
Было у них на уме. Квакун отличался зеленым
Платьем, глаза навыкат сверкали, как звезды, и пузом
Громко он, прядая, шлепал. Царевич Белая шубка,
Вспомнивши, кто он, робость свою победил. Величаво
Он поклонился царю Квакуну. А царь, благосклонно
Лапку подавши ему, сказал: «Любезному гостю
Очень мы рады; садись, отдохни; ты из дальнего, верно,
Края, ибо до сих пор тебя нам видать не случалось».
Белая шубка, царю поклоняся опять, на зеленой
Травке уселся с ним рядом; а царь продолжал: «Расскажи нам,
Кто ты? кто твой отец? кто мать? и откуда пришел к нам?
Здесь мы тебя угостим дружелюбно, когда, не таяся,
Правду всю скажешь: я царь и много имею богатства;
Будет нам сладко почтить дорогого гостя дарами».
«Нет никакой мне причины, — ответствовал Белая шубка, —
Царь-государь, утаивать истину. Сам я породы
Царской, весьма на земле знаменитой; отец мой из дома
Древних воинственных Бубликов, царь Долгохвост Иринарий
Третий; владеет пятью чердаками, наследием славных
Предков, но область свою он сам расширил войнами:
Три подполья, один амбар и две трети ветчинни
Он покорил, победивши соседних царей; а в супруги
Взявши царевну Прасковью-Пискунью белую шкурку,
Целый овин получил он за нею в приданое. В свете
Нет подобного царства. Я сын царя Долгохвоста,
Петр Долгохвост, по прозванию Хват. Был я воспитан
В нашем столичном подполье премудрым Онуфрием-крысой.
Мастер я рыться в муке, таскать орехи; вскребаюсь
В сыр и множество книг уж изгрыз, любя просвещенье.
Хватом же прозван я вот за какое смелое дело:
Раз случилось, что множество нас, молодых мышеняток,
Бегало по полю взапуски; я как шальной, раззадорясь,
Вспрыгнул с разбегу на льва, отдыхавшего в поле, и в пышной
Гриве запутался; лев проснулся и лапой огромной
Стиснул меня; я подумал, что буду раздавлен, как мошка.
С духом собравшись, я высунул нос из-под лапы;
«Лев-государь, — ему я сказал, — мне и в мысль не входило
Милость твою оскорбить; пощади, не губи; не ровен час,
Сам я тебе пригожуся». Лев улыбнулся (конечно,
Он уж покушать успел) и сказал мне: «Ты, вижу, забавник.
Льву услужить ты задумал. Добро, мы посмотрим, какую
Милость окажешь ты нам? Ступай». Тогда он раздвинул
Лапу; а я давай бог ноги; по вот что отучилось:
Дня не прошло, как все мы испуганы были в подпольях
Наших львиным рыканьем: смутилась, как будто от бури
Вся сторона; я не струсил; выбежал в поле и что же
В поле увидел? Царь Лев, запутавшись в крепких тенетах,
Мечется, бьется как бешеный; кровью глаза налилися,
Лапами рвет он веревки, зубами грызет их, и было
Все то напрасно; лишь боле себя он запутывал. «Видишь,
Лев-государь, — сказал я ему, — что и я пригодился.
Будь спокоен: в минуту тебя мы избавим». И тотчас
Созвал я дюжину ловких мышат; принялись мы работать
Зубом; узлы перегрызли тенет, и Лев распутлялся.
Важно кивнув головою косматой и нас допустивши
К царской лапе своей, он гриву расправил, ударил
Сильным хвостом по бедрам и в три прыжка очутился
В ближнем лесу, где вмиг и пропал. По этому делу
прозван я Хватом, и славу свою поддержать я стараюсь;
Страшного нет для меня ничего; я знаю, что смелым
Бог владеет. Но должно, однако, признаться, что всюду
Здесь мы встречаем опасность; так бог уж землю устроил:
Все здесь воюет: с травою Овца, с Овцою голодный
Волк, Собака с Волком, с Собакой Медведь, а с Медведем
Лев; Человек же и Льва, и Медведя, и всех побеждает.
Так и у нас, отважных Мышей, есть много опасных,
Сильных гонителей: Совы, Ласточки, Кошки, а всех их
Злее козни людские. И тяжко подчас нам приходит.
Я, однако, спокоен; я помню, что мне мой наставник
Мудрый, крыса Онуфрий, твердил: беды нас смиренью
Учат. С верой такою ничто не беда. Я доволен
Тем, что имею: счастию рад, а в несчастье не хмурюсь».
Царь Квакун со вниманием слушал Петра Долгохвоста.
«Гость дорогой, — сказал он ему, — признаюсь откровенно:
Столь разумные речи меня в изумленье приводят.
Мудрость такая в такие цветущие лета! Мне сладко
Слушать тебя: и приятность и польза! Теперь опиши мне
То, что случалось когда с мышиным вашим народом,
Что от врагов вы терпели и с кем когда воевали».
«Должен я прежде о том рассказать, какие нам козни
Строит наш хитрый двуногий злодей, Человек. Он ужасно
Жаден; он хочет всю землю заграбить один и с Мышами
В вечной вражде. Не исчислить всех выдумок хитрых, какими
Наше он племя избыть замышляет. Вот, например, он
Домик затеял построить: два входа, широкий и узкий;
Узкий заделан решеткой, широкий с подъемною дверью.
Домик он этот поставил у самого входа в подполье.
Нам же сдуру на мысли взбрело, что, поладить
С нами желая, для нас учредил он гостиницу. Жирный
Кус ветчины там висел и манил нас; вот целый десяток
Смелых охотников вызвались в домик забраться, без платы
В нем отобедать и верные вести принесть нам.
Входят они, но только что начали дружно висячий
Кус ветчины тормошить, как подъемная дверь с превеликим
Стуком упала и всех их захлопнула. Тут поразило
Страшное зрелище нас: увидели мы, как злодеи
Наших героев таскали за хвост и в воду бросали.
Все они пали жертвой любви к ветчине и к отчизне.
Было нечто и хуже. Двуногий злодей наготовил
Множество вкусных для нас пирожков и расклал их,
Словно как добрый, по всем закоулкам; народ наш
Очень доверчив и ветрен; мы лакомки; бросилась жадно
Вся молодежь на добычу. Но что же случилось? Об этом
Вспомнить — мороз подирает по коже! Открылся в подполье
Мор: отравой злодей угостил нас. Как будто шальные
С пиру пришли удальцы: глаза навыкат, разинув
Рты, умирая от жажды, взад и вперед по подполью
Бегали с писком они, родных, друзей и знакомых
Боле не зная в лицо; наконец, утомясь, обессилев,
Все попадали мертвые лапками вверх; запустела
Целая область от этой беды; от ужасного смрада
Трупов ушли мы в другое подполье, и край наш роимый
Надолго был обезмышен. Но главное бедствие наше
Ныне в том, что губитель двуногий крепко сдружился,
Нам ко вреду, с сибирским котом, Федотом Мурлыкой.
Кошачий род давно враждует с мышиным. Но этот
Хитрый котище Федот Мурлыка для нас наказанье
Божие. Вот как я с ним познакомился. Глупым мышонком
Был я еще и не знал ничего. И мне захотелось
Высунуть нос из подполья. Но мать-царица Прасковья
С крысой Онуфрием крепко-накрепко мне запретили
Норку мою покидать; но я не послушался, в щелку
Выглянул: вижу камнем выстланный двор; освещало
Солнце его, и окна огромного дома светились;
Птицы летали и пели. Глаза у меня разбежались.
Выйти не смея, смотрю я из щелки и вижу, на дальнем
Крае двора зверок усастый, сизая шкурка,
Розовый нос, зеленые глазки, пушистые уши,
Тихо сидит и за птичками смотрит; а хвостик, как змейка,
Так и виляет. Потом он своею бархатной лапкой
Начал усастое рыльце себе умывать. Облилося
Радостью сердце мое, и я уж сбирался покинуть
Щелку, чтоб с милым зверком познакомиться. Вдруг зашумело
Что-то вблизи; оглянувшись, так я и обмер. Какой-то
Страшный урод ко мне подходил; широко шагая,
Черные ноги свои подымал он, и когти кривые
С острыми шпорами были на них; на уродливой шее
Длинные косы висели змеями; нос крючковатый;
Под носом трясся какой-то мохнатый мешок, и как будто
Красный с зубчатой верхушкой колпак, с головы перегнувшись,
По носу бился, а сзади какие-то длинные крючья,
Разного цвета, торчали снопом. Не успел я от страха
В память прийти, как с обоих боков поднялись у урода
Словно как парусы, начали хлопать, и он, раздвоивши
Острый нос свой, так заорал, что меня как дубиной
Треснуло. Как прибежал я назад в подполье, не помню.
Крыса Онуфрий, услышав о том, что случилось со мною,
Так и ахнул. «Тебя помиловал бог, — он сказал мне, —
Свечку ты должен поставить уроду, который так кстати
Криком своим тебя испугал; ведь это наш добрый
Сторож петух; он горлан и с своими большой забияка;
Нам же, мышам, он приносит и пользу: когда закричит он,
Знаем мы все, что проснулися наши враги; а приятель,
Так обольстивший тебя своей лицемерною харей,
Был не иной кто, как наш злодей записной, объедало
Мурлыка; хорош бы ты был, когда бы с знакомством
К этому плуту подъехал: тебя б он порядком погладил
Бархатной лапкой своею; будь же вперед осторожен».
Долго рассказывать мне об этом проклятом Мурлыке;
Каждый день от него у нас недочет. Расскажу я
Только то, что случилось недавно. Разнесся в подполье
Слух, что Мурлыку повесили. Наши лазутчики сами
Видели это глазами своими. Вскружилось подполье;
Шум, беготня, пискотня, скаканье, кувырканье, пляска, —
Словом, мы все одурели, и сам мой Онуфрий премудрый
С радости так напился, что подрался с царицей и в драке
Хвост у нее откусил, за что был и высечен больно.
Что же случилось потом? Не разведавши дела порядком,
Вздумали мы кота погребать, и надгробное слово
Тотчас поспело. Его сочинил поэт наш подпольный
Клим, по прозванию Бешеный Хвост; такое прозванье
Дали ему за то, что, стихи читая, всегда он
В меру вилял хвостом, и хвост, как маятник, стукал,
Все изготовив, отправились мы на поминки к Мурлыке;
Вылезло множество нас из подполья; глядим мы, и вправду
Кот Мурлыка в ветчинне висит на бревне, и повешен
За ноги, мордою вниз; оскалены зубы; как палка,
Вытянут весь; и спина, и хвост, и передние лапы
Словно как мерзлые; оба глаза глядят не моргая.
Все запищали мы хором: «Повешен Мурлыка, повешен
Кот окаянный; довольно ты, кот, погулял; погуляем
Нынче и мы». И шесть смельчаков тотчас взобралися
Вверх по бревну, чтоб Мурлыкины лапы распутать, но лапы
Сами держались, когтями вцепившись в бревно; а веревки
Не было там никакой, и лишь только к ним прикоснулись
Наши ребята, как вдруг распустилися когти, и на пол
Хлопнулся кот, как мешок. Мы все по углам разбежались
В страхе и смотрим, что будет. Мурлыка лежит и не дышит,
Ус не тронется, глаз не моргнет; мертвец, да и только.
Вот, ободрясь, из углов мы к нему подступать понемногу
Начали; кто посмелее, тот дернет за хвост, да и тягу
Даст от него; тот лапкой ему погрозит; тот подразнит
Сзади его языком; а кто еще посмелее,
Тот, подкравшись, хвостом в носу у него пощекочет.
Кот ни с места, как пень. «Берегитесь, — тогда нам сказала
Старая мышь Степанида, которой Мурлыкины когти
Были знакомы (у ней он весь зад ободрал, и насилу
Как-то она от него уплела), — берегитесь: Мурлыка
Старый мошенник; ведь он висел без веревки, а это
Знак недобрый; и шкурка цела у него». То услыша,
Громко мы все засмеялись. «Смейтесь, чтоб после не плакать, —
Мышь Степанида сказала опять, — а я не товарищ
Вам». И поспешно, созвав мышеняток своих, убралася
С ними в подполье она. А мы принялись как шальные
Прыгать, скакать и кота тормошить. Наконец, поуставши,
Все мы уселись в кружок перед мордой его, и поэт наш
Клим по прозванию Бешеный Хвост, на Мурлыкино пузо
Взлезши, начал оттуда читать нам надгробное слово,
Мы же при каждом стихе хохотали. И вот что прочел он:
«Жил Мурлыка; был Мурлыка кот сибирский,
Рост богатырский, сизая шкурка, усы как у турка;
Был он бешен, на краже помешан, за то и повешен,
Радуйся, наше подполье!..» Но только успел проповедник
Это слово промолвить, как вдруг наш покойник очнулся.
Мы бежать… Куда ты! Пошла ужасная травля.
Двадцать из нас осталось на месте; а раненых втрое
Более было. Тот воротился с ободранным пузом,
Тот без уха, другой с отъеденной мордой; иному
Хвост был оторван; у многих так страшно искусаны были
Спины, что шкурки мотались, как тряпки; царицу Прасковью
Чуть успели в нору уволочь за задние лапки;
Царь Иринарий спасся с рубцом на носу; но премудрый
Крыса Онуфрий с Климом-поэтом достались Мурлыке
Прежде других на обед. Так кончился пир наш бедою».

Баба Яга и инопланетяне 0 (0)

Где-то жаворонки пели,
Толстый шмель жужжал в цветке,
В росах искорки блестели,
Зрели шишки на сосне.

Было солнечное утро,
Начинался ясный день,
Вдруг над бабкиной избушкой
Промелькнула чья-то тень.

И изба слегка качнулась,
Повернулась пару раз,
У Яги из медной кружки
Стал выплёскиваться квас.

«Это что ещё за танцы, —
Бабка топнула ногой, —
Хватит по двору топтаться,
Встань как лист перед травой!»

Вмиг избушка встрепенулась,
Закудахтала слегка,
К лесу задом повернулась
И застыла как всегда.

Всё в лесу как будто стихло,
Затаилось и молчит,
И кукушка не кукует,
Даже дятел не стучит.

И сверчок в углу за печкой
Стрекотать вдруг перестал,
Кот, сидевший на крылечке,
Вмиг в избушку забежал.

«Может, слух меня подводит,
Может, стала я стара,
Или ухо мне продуло?
Что за странные дела?»

Подошла Яга к окошку,
Посмотрела: «Вот те на!
Это что ещё такое
Прилетело к нам сюда?

Что за техника такая?
Самолет? Так нет хвоста…
Неизвестно как летает.
Вертолёт? Так нет винта…

Браконьеров я гоняла,
От туристов спасу нет,
Так теперь ещё не легче —
Неопознанный объект!»

А на солнечной поляне
Возле бабкиной избы
Ходят инопланетяне,
Обходя вокруг кусты.

Вышла бабка на крылечко,
Грозно бровью повела,
Увидав у дома нечто,
Речь такую завела:

«Подойдите, кто тут смелый
И давайте мне ответ,
Вы пришли сюда по делу
Или дела вовсе нет?

Я тут старшая, хозяйка
И зовут меня Яга!
И немедля отвечай мне,
Для чего пришли сюда?

Что-то ты какой-то странный,
На Кикимору похож,
Ей не родственник случайно?
Вон, какое сходство рож!»

Из кустов раздался голос:
«У меня прекрасный вид,
Я гораздо симпатичней,
Это каждый подтвердит!»

«Помолчи! — Яга сказала, —
Не встревай в мой разговор,
Мне тебя одной хватало,
А теперь вон – целый двор!»

«Мы за вами наблюдаем
Вот уже немало лет,
Но никак не разгадаем
Вашей техники секрет».

Призадумалась старушка:
«Для чего им знать секрет?
Ишь ты, хитрые какие,
Рассказать им! – Ну уж нет!»

«Ступа крепкая, из дуба,
Леший делать помогал,
Только сам на этой ступе
Он ни разу не летал.

Высоты сказал, боится,
А потом надел кафтан,
Кабана из леса вызвал,
Сел верхом и ускакал.

Водяному предлагала,
Он скорей нырнул на дно.
Кто рождён купаться в ряске,
Тем летать не суждено!»

«Вижу, вы ей дорожите!
Да, такую поискать!
Может, вы мне разрешите
В вашей ступе полетать?»

«Полетай, коли неймётся!
Это высший пилотаж!
И поэтому придётся
Провести вам инструктаж.

Не спеша забравшись в ступу,
Нужно в руки взять метлу,
Помахать метлой по кругу,
Набирая высоту.

Указать метёлкой ступе
Вами выбранный маршрут,
А потом две-три минуты —
Ну и вы уж тут как тут».

Бодро влез пришелец в ступу
И давай метлой махать,
Только ступа почему-то,
И не думала взлетать.

И пришелец огорчённый
Бросил старую метлу,
Вылез медленно из ступы
И уселся на траву.

«Удивительное дело!
Не могу никак понять,
Как, Яга, вам удаётся
В этой технике летать?»

«Всё равно вы не поймёте,
Это русский наш секрет!
И таких на белом свете
Больше не было и нет.

Говорят, что на Востоке
Был летающий ковёр,
Только местный шах какой-то
Взял к себе его в шатёр.

Там ковёр лежал без толку
Целый год, а может, два.
То ли мышь прогрызла дырку,
То ли моль весь сожрала.

Так что, гости дорогие,
Я помочь вам не могу
И не стоит обижаться
Вам на бабушку Ягу».

Сели инопланетяне
В свой летающий объект,
Постояли на поляне,
А потом поднялись вверх.

Закричали где-то галки,
Закачалась лебеда,
От летающей тарелки
Не осталось и следа.

А Яга им на прощанье
Помахала вслед метлой,
Прошептала заклинанье
И отправилась домой.

«Ну и ну! — Яга сказала, —
Вот так выдался денёк!»
Проводив гостей незваных,
Села бабка на пенёк.

На сосне заухал Филин
И верхом на кабане
Леший выехал из леса
В старом драном зипуне.

«Хорошо, что ты сумела
Их так быстро проводить.
Я уж думал, что придётся
Снова хитрость применить.

Я уже на всякий случай
К нам Горыныча позвал.
Этот огнемёт летучий
Как дыхнёт – туши пожар!

Я, Кикимора, Горыныч,
Соловей-Разбойник, Лось…
Всё лесное населенье
Возле пруда собралось.

Водяной залил кадушки,
Белки шишки припасли
Ну и разные зверушки
Тоже взяли, что смогли.

Волки, лисы и медведи
Точный сделали расчёт:
Окружили всю поляну,
Так, что мышь не прошмыгнёт.

Соловей-Разбойник тоже
Не остался в стороне,
Отставать, сказал, негоже,
Вон слезает по сосне.

Все мы были наготове,
Если б ты дала сигнал,
То непрошеных пришельцев
Невесёлый ждал финал».

«Молодцы, не растерялись! –
Похвалила всех Яга, —
Этак мы с любой напастью
Вместе справимся всегда!

Ишь ты шустрые какие,
Расскажите им секрет!
Неизвестно кто такие!
Мы сюда их звали? – Нет!

А они не догадались,
Чтобы в ступе полетать,
Нужно ей перед полётом
Слово тайное сказать.

Мы же с вами патриоты,
Хоть в такой глуши живём,
Наши русские секреты
Никому не выдаём!

Прилетели ниоткуда,
Ни подарков, ни цветов.
И гуляло это чудо
Возле ивовых кустов.

Я уж думала сначала,
Заколдую их да съем,
Но могло ведь оказаться,
Несъедобные совсем!»

Водяной со дна поднялся,
Жабы квакали в пруду
И камыш слегка качался,
Чтоб приветствовать Ягу.

Змей Горыныч огорчился,
Что развлечься не пришлось,
Из пруда воды напился –
Настроенье поднялось.

А Яга ему сказала,
Чтобы осторожней был,
Не дышал куда попало
И избу ей не спалил.

Вновь в лесу запели птицы,
Где-то дятел застучал,
Соловей- Разбойник тихо
В лес родной поковылял.

Кот встречал Ягу в избушке,
И мурлыкал, и урчал,
Почесать себе за ушком
Добродушно позволял.

Солнце летнее светило,
Цвел шиповник под окном
И малиновка запела
Чистым звонким голоском.

Отчего кошку назвали кошкой 0 (0)

У старика и старухи
Был котенок черноухий,
Черноухий и белощекий,
Белобрюхий и чернобокий.

Стали думать старик со старухой:
— Подрастает наш черноухий.
Мы вскормили его и вспоили.
Только дать ему имя забыли.

Назовем черноухого Тучей —
Пусть он будет большой и могучий.
Выше дерева, больше дома.
Пусть мурлычет он громче грома!

— Нет, — сказала, подумав, старуха,
Туча легче гусиного пуха.
Гонит ветер огромные тучи,
Собирает их в серые кучи.

Свищет ветер
Протяжно и звонко.
Не назвать ли нам Ветром
Котенка?

— Нет, старуха, — старик отвечает, —
Ветер только деревья качает,
А стена остается в покое.
Не назвать ли котенка Стеною?

Старику отвечает старуха:
— Ты лишился от старости слуха!
Вот прислушайся вместе со мною:
Слышишь, мышка шуршит за стеною?
Точит дерево мышка-воришка…
Не назвать ли нам кошку — Мышка?

— Нет, старуха, — старик отвечает, —
Кошка мышку со шкуркой съедает.
Значит, кошка сильнее немножко!
Не назвать ли нам кошку Кошкой?…

Чего боялся Петя 0 (0)

Темноты боится Петя.
Петя маме говорит:
— Можно, мама, спать при свете?
Пусть всю ночь огонь горит.

Отвечает мама: — Нет! —
Щелк — и выключила свет.

Стало тихо и темно.
Свежий ветер дул в окно.

В темноте увидел Петя
Человека у стены.
Оказалось на рассвете —
Это куртка и штаны.

Рукавами, как руками,
Куртка двигала слегка,
А штаны плясали сами
От ночного ветерка.

В темноте увидел Петя
Ступу с бабою-ягой.
Оказалось на рассвете —
Это печка с кочергой.

Это печь,
А не яга,
Не нога,
А кочерга

В темноте увидел Петя:
Сверху смотрит великан.
Оказалось на рассвете —
Это старый чемодан.

Высоко — на крышу шкапа —
Чемодан поставил папа,
И светились два замка
При луне, как два зрачка.

Каждый раз при встрече с Петей
Говорят друг другу дети:

— Это — Петя Иванов.
Испугался он штанов!

Испугался он яги —
Старой ржавой кочерги!

На дворе услышал Петя,
Как над ним смеются дети.

— Нет,- сказал он,- я не трус!
Темноты я не боюсь!

С этих пор ни разу Петя
Не ложился спать при свете.
Чемоданы и штаны
Пете больше не страшны.

Да и вам, другие дети,
Спать не следует при свете.
Для того чтоб видеть сны,
Лампы вовсе не нужны!

Сказка о Пете, толстом ребенке, и о Симе, который тонкий 0 (0)

Жили были
Сима с Петей.
Сима с Петей
были дети.
Пете 5,
а Симе 7 —
и 12 вместе всем..

1

Петин папа
был преважным:
в доме жил пятиэтажном
и, как важный господин,
в целом доме
жил один.
Очень толстый,
очень лысый,
злее самой злющей крысы.
В лавке сластью торговал,
даром сласти не давал.
Сам себе под вечер в дом
сто пакетов нес с трудом,
а за папой,
друг за другом,
сто корзин несет прислуга.
Ест он,
с Петею деля,
мармелад и кренделя.
Съест
и ручкой маме машет:
— Положи еще, мамаша! —
Петя
взял
варенье в вазе,
прямо в вазу мордой лазит.
Грязен он, по-моему,
как ведро с помоями.
Ест он целый день,
и глядь —
Пете некогда гулять.
С час поковыряв в носу,
спит в двенадцатом часу.
Дрянь и Петя
и родители:
общий вид их отвратителен.
Ясно
даже и ежу —
этот Петя
был буржуй.

2

Сима
тоже
жил с отцом,
залихватским кузнецом.
Папа — сильный,
на заводе
с молотками дружбу водит.
Он в любую из минут
подымает пальцем пуд.
Папа явится под вечер,
поздоровавшись для встречи,
скажет маме:
— Ну-ка,
щи
нам с товарищем тащи! —
Кашу съев
да щи с краюшкой,
пьют чаи цветастой кружкой.
У рабочих денег нету.
Симе
в редкость есть конфету.
Но зато
она и слаще,
чем для Пети
целый ящик.
Чай попив,
во весь опор
Сима с папой
мчат во двор.
Симин папа
всех умнее,
всё на свете он умеет,
Колесо нашел
и рад,
сделал Симе самокат.
Сима тоже деловит:
у него серьезный вид.
Хоть ручонки и тонки,
трудится вперегонки.
Из мешка,
на радость всем,
Сима сам смастачил шлем;
Красную надев звезду,
Сима всех сумел бы вздуть!
Да не хочет —
не дерется!
Друг ребячьего народца.
Сима чистый,
чище мыла.
Мылся сам,
и мама мыла.
Вид у Симы крепыша,
пышет, радостью дыша.
Ровно в восемь
Сима спит.
Спит, как надо —
не сопит.
Птицы с песней пролетали,
пели:
«Сима — пролетарий!»

3

Петя,
выйдя на балкончик,
жадно лопал сладкий пончик:
словно дождик по трубе,
льет варенье по губе.
Четверней лохматых ног
шел мохнатенький щенок.
Сел.
Глаза на Петю вскинул:
— Дай мне, Петя, половину!
При моем щенячьем росте
не угрызть мне толстой кости.
Я сильнее прочих блюд
эти пончики люблю.
Да никак не купишь их:
заработков никаких.-
Но у Пети
грозный вид.
Отвернуться норовит.
Не упросишь этой злюни.
Щен сидит,
глотает слюни.
Невтерпеж,
поднялся —
скок,
впился в пончиковый бок.
Петя,
посинев от злости,
отшвырнул щенка за хвостик.
Нос
и четверо колен
об земь в кровь расквасил щен.
Омочив слезами садик,
сел щенок на битый задик.
Изо всех щенячьих сил
нищий щен заголосил:
— Ну, и жизнь —
не пей, не жуй!
Обижает нас буржуй.
Выйди, зверь и птичка!
Накажи обидчика! —
Вдруг,
откуда ни возьмись,
сто ворон слетают вниз.
Весь оскаленный, шакал
из-за леса пришагал.
За шакалом
волочится
разужасная волчица.
А за ней,
на три версты
распустив свои хвосты,
два огромных крокодила.
Как их мама уродила?!
Ощетинивши затылки,
выставляя зубы-вилки
и подняв хвостища-плети,
подступают звери к Пете.
— Ах, жадаба!
Ах ты, злюка!
Уязви тебя гадюка!
Ах ты, злюка!
Ах, жадаба!
Чтоб тебя сожрала жаба!
Мы
тебя
сию минутку,
как поджаренную утку,
так съедим
или ин_а_че.
Угнетатель ты зверячий! —
И шакал,
как только мог,
хвать пузана
за пупок!
Тут
на Петю
понемногу
крокодил нацелил ногу
и брыкнул,
как футболист.
— Уходи!
Катись!
Вались! —
Плохо Пете.
Пете больно.
Петя мчит,
как мяч футбольный.
Долетел,
от шишек страшный,
аж
до Сухаревой башни.
Для принятья строгих мер —
к Пете милиционер.
Говорит он грозно Пете:
— Ты ж не на велосипеде!
Что ты скачешь, дрянный мальчик?
Ты ведь мальчик,
а не мячик.
Беспорядки!
Сущий яд —
дети этих буржуят!
Образина милая,
как твоя фамилия? —
Петя стал белей, чем гусь:
— Петр Буржуйчиков зовусь.
— Где живешь,
мальчишка гадкий?
— На Собачьевой
площадке. —
Собеседник Петю взял,
вчетверо перевязал,
затянул покрепче узел,
поплевал ему на пузо.
Грозно
вынул
страшный страж
свой чернильный карандаш,
вывел адрес без помарки.
Две
на зад
наклеил марки,
а на нос
— не зря ж торчать! —
сургучовую печать.
Сунул Петю
за щеку
почтовому ящику.
Щелка узкая в железе,
Петя толст —
пищит, да лезет.
— Уважаемый папаша,
получайте
чадо ваше!

4

Сказка сказкой,
а щенок
ковылял четверкой ног.
Ковылял щенок,
а мимо
проходил известный Сима,
получивший
от отца
что-то вроде леденца.
Щений голод видит Сима,
и ему
невыносимо.
Крикнул,
выпятивши грудь:
— Кто посмел щенка отдуть?
Объявляю
к общей гласности:
все щенята
в безопасности!
Я защитник слабого
и четверолапого. —
Взял конфету из-за щек.
— Н_а_, товарищ!
ешь, щенок! —
Проглотил щенок
и стал
кланяться концом хвоста.
Сел на ляжечки
и вот
Симе лапу подает.
— Спасибо
от всей щенячьей души!
Люби бедняков,
богатых круши!
Узнается из конфет,
добрый мальчик
или нет.
Животные домашние —
тебе
друзья всегдашние. —
Замолчал щенок,
и тут
появляется верблюд.
Зад широкий,
морда _у_же,
весь из шерсти из верблюжьей.
— Я
рабочий честный скот,
вот штаны,
и куртка вот!
Чтобы их тебе принесть,
сам
на брюхе
выстриг шерсть.
А потом пришел рабочий,
взял с собою
шерсти клочья.
Чтобы шерсть была тонка,
день работал у станка.-
За верблюдиной баранчик
преподносит барабанчик
собственного пузыря.
— Барабаньте, чуть заря! —
А ближайший красный мак,
цветший, как советский флаг,
не подавши даже голоса,
сам
на Симу прикололся.
У зверей
восторг на морде:
— Это
Симе
красный орден! —
Смех всеобщий пять минут.
В это время,
тут как тут,
шла четверка
из ребят,
развеселых октябрят.
Ходят час,
не могут стать.
— Где нам пятого достать?
Как бы нам помножиться? —
Обернули рожицы.
Тут фигура Симина.
— Вот кто нужен именно! —
Храбрый,
добрый,
сильный,
смелый
Видно — красный,
а не белый.
И без всяких разногласий
обратился к Симе Вася:
— Заживем пятеркой братской,
звездочкою октябрятской? —
Вася,
Вера,
Оля,
Ваня
с Симой ходят, барабаня.
Щеник,
радостью пылая,
впереди несется, лая.
Перед ними
автобусы
рассыпаются, как бусы.
Вся милиция
как есть
отдает отряду честь.

5

Сказка сказкою,
а Петя
едет, как письмо, в пакете.
Ехал долго он и еле
был доставлен в две недели.
Почтальон промеж бумажками
сунул в сумку вверх тормашками.
Проработав три часа,
начал путать адреса.
Сдал, разиня из разинь,
не домой, а в магазин.
Петя,
скисши от поста,
распечатался и встал.
Петя
плоский, как рубли.
Он уже не шар,
а блин.
Воскресенье —
в лавке пусто.
Петя
вмиг приходит в чувство
и, взглянув на продовольствие,
расплывается от удовольствия.
Рот раскрыл,
слюна на нем.
— Ну, — сказал, —
с чего начнем? —
Запустил в конфеты горсти
и отправил в рот для скорости.
Ел он, ел
и еле-еле
все прикончил карамели.
Петя, переевши сласть,
начал в пасть закуски класть
и сожрал по сей причине
все колбасы и ветчины.
Худобы в помине нет,
весь налился,
как ранет.
Все консервы Петя ловкий
скушал вместе с упаковкой.
Все глотает, не жуя:
аппетит у буржуя!
Без усилий
и без боли
съел четыре пуда соли.
Так наелся,
что не мог
устоять на паре ног.
Петя думает:
«Ну, что же!
Дальше
буду
кушать лежа».
Нет еды,
но он не сыт,
слопал гири и весы.
Видано ли это в мире,
чтоб ребенок
лопал гири?!
Петя —
жадности образчик;
гири хрустнули,
как хрящик.
Пузу отдыха не дав,
вгрызся он в железный шкаф.
Шкаф сжевал
и новый ищет…
Вздулся вербною свинищей.
С аппетитом сладу нет.
Взял
губой
велосипед —
съел колеса,
ест педали…
Тут их только и видали!
Но не сладил Петя бедный
с шиною велосипедной.
С грустью
объявляю вам:
Петя
лопнул пополам.
Дом
в минуту
с места срыв,
загремел ужасный взрыв.
Люди прыгают, дрожа.
«Это, — думают, — пожар!»
От вел_и_ка до мал_а_
все звонят в колокола.
Вся в сигналах каланча,
все насосы волочат.
Подымая тучи пыли,
носятся автомобили.
Кони десяти мастей.
Сбор пожарных всех частей.
Впереди
на видном месте
вскачь несется
сам брандмейстер.

6

Сказка сказкою,
а Сима
ходит городом
и мимо.
Вместе с Симою в ряд
весь отряд октябрят.
Все живут в отряде дружно,
каждый делает что нужно, —
как товарищ,
если туго,
каждый
выручит друг друга.
Радуется публика —
детская республика.
Воскресенье.
Сима рад,
за город ведет отряд.
В небе флаг полощется,
дети вышли в рощицу.
Дети сели на лужок,
надо завтракать ужо.
Сима, к выдумкам востер,
в пять минут разжег костер.
Только уголь заалел,
стал картошку печь в золе.
Почернел картошкин бок.
Сима вынул,
крикнул:
— Спёк! —
Но печален голос Оли:
— Есть картошка,
нету соли. —
Плохо детям,
хоть кричи,
приуныли, как грачи.
Вдруг
раздался страшный гром.
Дети
стихли впятером.
Луг и роща в панике.
Тут
к ногам компанийки
в двух мешках упала соль —
ешь, компания,
изволь!
Вслед за солью
с неба
градом
монпасье
с доставкой на дом.
Льет и сыплет,
к общей радости,
булки всякие
и сладости.
Смех средь маленького люда:
— Вот так чудо!
чудо-юдо!
Нет,
не чудо это, дети,
а — из лопнувшего Пети.
Все, что лопал Петя толстый,
рассыпается на версты.
Ливнем льет
и валит валом —
так беднягу разорвало.
Масса хлеба,
сласти масса —
и сосиски,
и колбасы!
Сели дети,
и отряд
съел с восторгом всё подряд.
Пир горою и щенку:
съест
и вновь набьет щеку —
кожицею от колбаски.
Кончен пир —
конец и сказке.
Сказка сказкою,
а вы вот
сделайте из сказки вывод.
Полюбите, дети, труд —
как написано тут.
Защищайте
всех, кто слаб,
от буржуевых лап.
Вот и вырастете —
истыми
силачами-коммунистами.

Сказка о царевне Ясносвете 0 (0)

Цып, цып, цып! ко мне, малютки,
Слушать сказки, прибаутки!
Уж чего мне на веку
Не случалось старику?
Дай бог памяти! Гисторий
Слышал пропасть! Как Егорий
С волком дрался, как солдат
Вдруг попал ни в рай, ни в ад;
Как Руслан с Бовой сражался;
Как на черте Карп катался,
Как, не для ради чего,
Черт взял душу у него!
Как Егору да Вавиле
Ведьмы ребра изломили,
Как пяток богатырев
Полонили сто полков,
Как Ягу прибил Данилыч,
Сатана Сатанаилыч
Как на землю нисходил,
Души добрые мутил…
Как Иван коня-горбатку
Заставлял плясать вприсядку,
Как бесстрашный царь Макар
Полонить ходил татар…
Как по щучьему веленью,
По Иванову прошенью
Ведра на гору взошли
На потеху всей земли…
Как он ездил на лежанке,
Как держал колдунью в банке
Чернокнижник Змеулан,
Страх для всех окольных стран…
Знаю всё, но не об том
Речь теперь мы поведем.
Поведем мы речь про царство,
Про большое государство,
Где во время сказки сей
Государь был Елисей…
Елисеево правленье
Было всем на удивленье,
Силе вражеской назло
Царство крепло и цвело:
Там не слышно было мору,
Ни вражды, ни заговору,
Ни других каких потех,
Побери их леший всех!..
Все как братья словно жили,
А царя уж как любили,
Так, не хваставши, скажу,
И ума не приложу!
Да и то сказать, еще бы
Не любить его особы —
Был он подданных отец,
Награди его творец!..
Словно с детками родными,
Он, вишь, всем делился с ними.
Чуть победа, празднество —
У него и пиршество!
Всё бояра, всё миряна,
Всё чиновные граждана
Уж к нему приглашены
И вповал напоены!
У царя еще, окроме
Этих милостей, был в доме
Преогромный вечный пир
Для того, кто сед и сир…
Так он страждущих всех нежил…
Бог за то его потешил
И, по благости своей,
Даровал ему детей
Умных, добрых, залихватских,
Проживавших в чувствах братских!
Старший сын его Роман
С виду был другой Полкан,
Настоящим он ироем
Ходит в доме по покоям,
Ростом чуть ли не в сажень
И красив, как вешний день…
Кудри сами завивались,
И усы уж пробивались,
Был он уж во цвете лет,
Расцветал как маков цвет…
«Что, Роман-брат, не пора ли
И жениться для морали?
Ты уж взрослый молодец», —
Раз сказал ему отец.
Наш Роман потупил очи
И заплакал что есть мочи,
Так что сердце у царя
Сжалось в виде сухаря,
Так что инда все окошка
В доме вздрогнули немножко…
«Рад я, батюшка, жениться,
Коль невеста мне случится
Из каких заморских стран
(Наконец сказал Роман).
Только надо не простую,
А царевну молодую,
Чтоб была она умна,
И богата, и красна».
— «Правда, правда! (царь ответил.)
Я еще не заприметил
Для тебя, брат, по плечу.
Но авось, ведь и сыщу!»
На другой день совещанья
Разослал царь приказанья,
Чтоб немедленно к нему,
Как владыке своему,
Ради некого присловья
Собралися все сословья,
А меж тем велел он пир
Приготовить на весь мир…
Дело важное решиться
На пиру должно: боится
Царь, — не то чтоб самому
Не достало тут уму,
И не то чтоб из приличий,
А старинный был обычай
Дело важное решать,
Чтоб несчастья избежать,
Не нажить поклепу света,
После общего совета…
Пир готов великолепный,
На столы напиток хлебный,
Мед и прочее вино
Уж давно принесено…
Гости в доме кишмя кишут,
От восторга еле дышат,
Что пришла такая честь —
За столом им царским есть…
Вышел царь. Пошли поклоны,
Толковали про законы,
Про спокойство, про войну,
Про дела и старину…
Елисей вдруг с места сходит,
На высокий трон восходит
И оттуда речь ведет,
Поклонившись наперед…
«Вам, бояра и дворяна
И чиновные граждана,
Всем известно, что я сед,
Что уж мне не двадцать лет…
И для этой-то причины,
Чтобы не было кручины,
Чтоб всё шло у вас к добру
И тогда, как я умру, —
Объявляю всенародно,
Что оставить мне угодно,
Не в обиду никому,
Трон мой царский, по уму
И по росту великану,
Сыну старшему Роману.
Но чтоб это учинить,
Надо нам его женить,
Чтобы он не баловался,
За чужими не гонялся,
А найпаче чтоб в стихи
Не пустился на грехи…
Ваш совет я уважаю
И затем вам предлагаю
Поразмыслить и решить:
Сыну ровню где найтить?
Из которого-де царства,
Вы скажите без коварства,
Нам царевна по плечу, —
А не то поколочу»
(Царь промолвил ради шутки, —
Он остер на прибаутки,
Хоть и нету в них пути…
Ну, да бог ему прости!).
Тут бояра и дворяна
И чиновные граждана
Почесали за ушми
И задумались вельми…
Долго думали, корпели,
Угодить царю хотели;
Всяк совет давал тут свой
Ради надобности той;
Царь, прослушавши, «Не пара! —
Отвечал им: — та уж стара,
Та горбата, та бедна,
Не царевна та княжна…»
Лоб бояра потирали,
Думать снова начинали…
А мудрец один седой
Лишь качает головой.
«Ладно (думал он), постойте,
Что вы тут себе не пойте,
А как я свое скажу,
Так уж, верно, угожу»;
И решившись наконец,
Начинает так мудрец:
«Царь наш, ты наш благодетель,
Счастья нашего содетель,
Не вели меня казнить,
А вели мне говорить…»
«Говори!» — царь отвечает,
И мудрец так продолжает:
«Силен ты, богат и славен,
Кто с тобой по власти равен?
У кого такая рать,
Где такая благодать, —
Царства более твово
В свете нет ни одного,
Все владыки, все соседи
Пред твоим величьем дети,
И в свекрови ни одна
Из их дочек не годна…
Да и нет во всей природе,
Ни в одном сиречь народе
Нет пригодной для него,
Для Романа твоего…
К пользе царственной ревнуя,
Обвенчать его хочу я
На красотке неземной,
На владычице ночной.
Пречудеснейшая тайна
Мне открылась не случайно, —
Коли хочешь, сообщу
И что делать научу…»
— «Говори! да лишь курьезно, —
Отвечает царь серьезно, —
Разным вздором не скучай,
Подарю тебе на чай…»
Вновь мудрец так начинает:
«В неком царстве проживает,
Что за тридевять земель,
Славный царь Ходинамель…
У царя, окроме дочек,
Есть приемыш, как цветочек
Расцветает пышно он,
Весь сияньем окружен…
То царевна Ясносвета, —
В царстве лучше нет предмета,
Так чудесна, так умна,
А особенно ясна!
Все дивятся, что за чудо,
Самоцветней изумруда,
Как от месяца в ночи,
От нее идут лучи…
По известной мне науке
Прокатился раз от скуки
Я в то царство, лишь на час
Отлучившися от вас…
Как вошел во двор я пышный,
Только было там и слышно,
Что хвала ее красам,
Диву дался я и сам…
Столько блеску, столько жару,
Что не долго до пожару!
Ну диковина! дивней
Не найдется в жизни сей!
Вот уж, правду молвить, знатно!
Только мне невероятно
Что-то стало, что она,
Вишь, от смертных рождена…
Разум мой пришел в свирепство,
Я принялся за волшебство…
И недолго я гадал,
Подноготну всю узнал…
Умолчу, каким манером, —
Не назвали б изувером!
Просто молвлю, что она
Не царевна, а луна…
В небе скучившись дежурить,
Гарцевать и балагурить
И пред солнцем не хотя
Унижаться, не светя,
Днем она на землю сходит
И в том царстве день проводит,
А как солнце сходит прочь,
Освещать уходит ночь…
Вот невеста для Романа!
Кроме царственного сана —
И ведь где же? в небесах! —
Важный клад у ней в руках,
И богатство ее будет, —
Бело озеро запрудит…»
— «Ладно! (молвил Елисей.)
Нарядить к царевне сей
Послезавтра же посольство,
Да не делать своевольства,
Чинно там себя вести,
Чтоб царевну привезти
Без урону и изъяна
Для царевича Романа…
Штука славная! луна
Будет в дом к нам введена!
Ну, брат, честь тебе и место,
Да спасибо за невесту,
Ведь такой уже другой
Не отыщешь под луной!..»
(Говорит царь мудрецу.)
«Но еще царю-отцу
Нужно молвить между прочим,
Что ведь этак не упрочим
Мы навек себе луны
(Говорит мудрец). Должны
Мы к земле ее навеки
Приковать…» — «Но человеки
Через эти чудеса
Могут выколоть глаза.
С обязанием подпиской,
Чтоб к земле держалась близко
И являлась поскорее,
Будем отпуск давать ей,
Только б с солнцем не дружилась
Иль с звездами не водилась;
Впрочем, это уж, тово,
Дело сына моего…» —
Царь сказал с самодовольством
И занялся хлебосольством…
«Нет, неладно, царь-отец!
(Отвечал ему мудрец.)
Так она, у нас соскуча,
Заберется в серы тучи,
И попробуй-ка поди
Вновь беглянку приведи!..
Нет, чтоб было безопасно,
Средство знаю я прекрасно:
Есть чугунное кольцо
Здесь со мною налицо.
Вот царевич (тут до стану
Он согнулся в честь Роману),
Вот возьми! да береги,
Уничтожить не моги!
Поезжай ты сам в те страны,
Я коня тебе достану,
Да такого, что он в час
Донесет тебя как раз…
Как вспылят у вас сердечки,
Да захочется колечки
Друг у друга променять,
Это ей изволь ты дать;
Ей оно вопьется в руку,
Но не бойся, стерпит муку…
Но зато, ручаюсь я,
Будет целый век твоя…»
Царь радехонек до смерти.
«Не вмешались бы тут черти!» —
Говорит он… Славный пир
Тут пошел на целый мир,
В честь блистательной надежды;
Наконец сомкнулись вежды;
А царевич наш Роман
Был уж близко чуждых стран…
Пречудовую свиньюшку,
Ростом в сдобную ватрушку,
Подарил ему мудрец.
Вот и к царству наконец
Наш царевич подъезжает,
Тут свиньюшку оставляет
И идет себе пешком
В преогромный царский дом.
В нем и роскошь, и богатство,
И устройство, и опрятство,
И различных тьму красот
Сам колдун не перечтет…
У дверей стоит прислуга
Вся в убранстве из жемчуга,
Так как жар вот и горит,
По-гишпански говорит…
Между ними тут Емеля…
«Где царя Ходинамеля
(Говорит Роман) найти,
Укажи — да проведи!»
Тут прислуга подскочила
И царевича спросила,
Кто он родом и отколь,
Не саратовская ль голь,
И не с вражьего ль навета
Прикатил к ним до рассвета?
Но с почтением потом
Отступили чередом,
Поклонились и к царю
Дали путь богатырю…
«Ну-тка, царь Ходинамель,
Оставляй свою постель!
(Закричал дурак Емеля
И толкнул Ходинамеля.)
К нам царевич из чарморя
Прикатил размыкать горе,
Угощенье припаси
Да садиться попроси!..»
Не расслышав хорошенько,
Рассердился царь маленько
И, вспылив на дурака,
Дал в загривок тумака…
Вдруг он делом спохватился,
Как надлежит извинился,
И с царевичем они
Уж осталися одни…
Тут Роман потупил очи
И заплакал что есть мочи,
Слезы вытер рукавом
И речь начал так потом:
«В наше малое поместье
Донеслося, царь, известье
Из огромного твово,
Что дивней нет ничего
Среди всех пределов света,
Как царевна Ясносвета,
Дочь названная твоя,
Ей в мужья гожусь ли я?
Согласишься ль ты — не знаю,
Но к ней страстью я пылаю,
Хоть не видел никогда».
(«Ну, да это не беда, —
Коли с неба, так уж видно,
Что ей мужем быть не стыдно», —
Он подумал про себя…)
— «Я и дочку для тебя
Уступить готов любую,
Хоть старшую, хоть меньшую…
У меня их богатель! —
Отвечал Ходинамель
И воскликнул что есть силы:
— Эй вы, дочки мои милы!
Мы, сударыни, на час
К нам в беседу просим вас…»
Только вымолвил, девицы
Прибежали из светлицы
И все стали у стены…
«Ну, которую в жены
Ты, царевич, завоюешь
Или всех их забракуешь?» —
Царь сказал… Роман взглянул:
«Знать, мудрец меня надул,
Или я теперь в угаре:
Тут такие инда хари,
Что за чертовых сестер
Их признать — так не позор!» —
Так Роман себе помыслил,
Их по пальцам перечислил…
Вдруг на самом на краю
(Я от вас не утаю:
Он в тот час немного струсил,
Так его переконфузил
Ясносветы чудный взгляд!)
Видит: два глаза блестят,
Самоцветный словно камень,
Словно звезды, словно пламень!
«Та, та, та! Так вот она
Уж доподлинно красна,
Правда, в ней уж столько жару,
Что недолго до пожару…» —
Он подумал… Зорких глаз
Не спускал с нее он час,
Поразмыслил, постыдился,
Да по горло и влюбился.
«Уступи ты мне вот эту,
Сиротинку Ясносвету,
Уж куда мне до другой,
Удовольствуюсь и той!» —
Так Роман сказал с усмешкой,
Царь же думал: «Глуп как пешка
Он, урод, молокосос,
Слеп он вовсе или кос,
Хорошенько я не знаю,
Лишь того не постигаю,
Отчего не дочь мою
Он берет в жену свою…
Пусть же нянчится с девчонкой!..»
«Коли хочешь, будет женкой
Ясносветочка твоей,
Приказать не смею ей,
А даю свое согласье», —
Он сказал… Роман от счастья
Чуть в безумство не пришел,
Чепухи не замолол…
Но опомнился… К невесте
Подошел с царем он вместе
И его женою быть
Стал красавицу просить…
Ясносвета оробела,
С изумленьем посмотрела,
Раскраснелась как заря
И с согласия царя
Наконец ему сказала:
«Что охота вдруг припала,
Да и видано то где —
На безродной сироте
Сыну царскому жениться?..
Но должна я согласиться,
Коли дело уж давно
Без меня порешено…»
Тут Роман кольцо снимает,
Ей на руку надевает,
А ее берет себе;
И, покорствуя судьбе,
Царь чету благословляет
И, меж прочим, прибавляет:
«Но ты знаешь ли — она
Ведь как нищая бедна?
Я не знаю ее роду,
По двенадцатому году
В плен была она взята
И в дворец мой принята…
Я даю ей хлеб лишь с солью,
Ты берешь ее голь голью…»
«Ладно, — думает Роман, —
Не глумися, бусурман.
Или ты и сам не знаешь,
Что из царства отпускаешь
Драгоценный, чудный клад;
Ладно, буду я богат,
Ведь луне сребра и злата
Занимать, я чай, не надо —
Царства купит ваши все
Тем, что есть в одной косе…»
Помолившись, поклонившись
И радушно распростившись,
Царь с царевной молодой
Отправляется домой.
Между тем царь Елисей
Называть велел гостей, —
Предан радостной надежде,
Ходит в праздничной одежде,
Приказанья отдает
Да застольную поет…
День к полудню стал склоняться —
Гости начали сбираться,
И меж множеством гостей
Прикатил царь Пантелей,
Пожилой, не политичный,
С Елисеем закадычный,
Приглашенья он не знал,
А нечаянно попал…
Притворяться не умея,
Царь в сторонку Пантелея
Вдруг отводит и тишком
Говорит ему потом:
«Поздравляй, брат, поскорее
Ты с невесткой Елисея!
Сына, братец мой, женю,
И на нынешнем же дню!..
А невеста — так уж чудо!
Самоцветней изумруда,
Лучше б я и не желал, —
Разве ты бы дочь отдал,
Так задумался б немного…»
— «Ох! давно, по воле бога,
Дочь погибла у меня,
Даже как, не знаю я.
Делать нече! Не вернется,
Только плакать остается,
А охотно бы Роман
Был в мужья ей мною избран», —
Так ответил со слезами
Пантелей и рукавами
Ну-тка слезы утирать,
Чтоб тоски не оказать…
Елисей великодушный
Сам завыл, как малодушный,
Пантелея утешал
И потом ему сказал:
«Что касается до сына,
То счастливый он детина,
Ведь, поверишь ли? луна
Будет, брат, ему жена…
Всё небесное пространство
На одно лишь ей убранство,
Вишь, в приданое идет:
Целиком небесный свод
Ей с морями, областями,
Поселеньями, садами,
С кормной птицей всех сортов
И скотиной всех родов, —
Будет тут тряхнуть червонцем!
Только жаль, что вместе с солнцем
Ей придется всем владеть
И сношенья с ним иметь…
Впрочем, что же, бог помилуй!
Как войдем мы только в силу,
Можно, знаешь, и тово…
Рати двинуть на него…
Не большая ведь персона,
Да и светит-то как соня,
Не заботясь ни о чем,
Ну да мы его пугнем!»
Молча слушал Пантелей
То, что баял Елисей,
И потом сказал с улыбкой:
«Ну, смотри, брат, как ошибкой
Не вломися в чепуху,
Уморишь всех со смеху…
Есть ли месяцу причина
Выходить за твово сына?
Да притом и небеса
Без него что за краса!..»
Елисей вельми серчает
И, подумав, отвечает:
«Что сказал, то докажу,
Всех на свете пристыжу».
Тут он всё пересказал,
Что мудрец ему сказал.
Пантелей пожал печами.
«Славны бубны за горами», —
Он подумал, а потом
Занялся и пирогом…
Так прошло около часу,
Елисей напился квасу
И хотел ложиться спать
На дубовую кровать,
Вдруг, обрадованный, слышит:
У ворот свиньюшка дышит
Так, что ажно всё дрожит.
Елисей туда бежит,
Сына у двери встречает,
Лобызает, обнимает,
А Роман вместо ответа:
«Вот царевна Ясносвета», —
Говорит ему, и он
Отпускает ей поклон…
Сердце пляшет от блаженства
У царя! Все совершенства,
Всё, чем славен женский пол,
В Ясносвете он нашел.
Весть гремит меж тем в народе,
Что луны теперь в природе
Уж не будет, что она
За Романа отдана.
Кто шататься в пьяном виде
Ночью любит, тот в обиде
Был при случае таком;
А кто любит царский дом,
Тот в сильнейшем был восторге,
И в трактирах, и на торге,
И в домах, и на дворах
Пел с восторга, так что страх…
И придворные того же
Были мненья: всех пригожей,
Всех яснее, всех белей,
И прекрасней, и умней
Все царевну признавали
Да из чарок попивали…
Лишь один царь Пантелей
Что-то не был веселей…
Без любви и без привету
Он смотрел на Ясносвету,
И так пристально смотрел,
Что самой ей надоел…
Чтоб скорей окончить дело
И кутить опосле смело,
В честь счастливому концу,
Молодых ведут к венцу…
Обвенчали по порядку…
Чуть не пляшет царь вприсядку,
Так он счастью сына рад!
«Был я (мыслит он) богат,
А теперь уже найпаче
Буду впятеро богаче…
Что за нужда, коль темно
Будет в небе всё равно!..
И кому это обидно,
Что луны не будет видно?»
Молвит всяк, уняв тоску:
«Знать в бессрочном отпуску,
Знать, светить ей надоело,
За другое взялась дело», —
Потолкуют да потом
И забудут чередом…
От того их не убудет…
Перву ночь теперь не будет
В небе сумрачном луны,
Диву даться все должны!..
Да и сам я подивуюсь,
На невестку полюбуюсь:
«Что, голубушка, сидишь
На земле, а не глядишь
Уж, как встарь бывало, с неба,
Словно с год не евши хлеба…»
Солнце красное садится,
Люд крещеный веселится…
Попиваючи винцо,
Царь наш смотрит на кольцо
На руке у Ясносветы
И поет ей многи леты…
Все спокойны, все поют,
А найпаче того пьют…
Царь лишь только Пантелей
Не стает всё веселей…
То глядит на новобрачных,
То теченье облак мрачных
Мутный взор его следит…
Елисей ему твердит:
«Что ты братец, что невесел,
Что ты голову повесил?..»
И уходит от него,
Не добившись ничего…
Там с придворными толкует,
Как он солнышко надует,
Как приданое луны
Получить они должны,
И потом, смеясь свирепо,
Обращает взор на небо…
Вдруг он видит: в небеса
Всходит свету полоса…
Он попристальней глядит…
Вот летит, летит, летит,
Светом радостным блистает
И на небо выплывает,
Миловидна и красна,
Словно прежняя, луна.
«Различать я не умею
(Говорит он Пантелею,
Указав на высоту),
Эту как зовут звезду?..»
Пантелей глядит, хохочет,
Елисея так порочит:
«Ну, брат сделал ты чуху,
Уморишь всех на смеху,
Это просто ведь видна
Настоящая луна…»
— «Как!» — царь в бешенстве взывает,
Мудреца тут призывает,
Задает ему допрос.
А мудрец, повеся нос,
Елисею отвечает,
Что он сам того не знает…
В это время и все гости
Небо взвидели; со злости
Стали жалобно кричать,
Что луна мешает спать,
С мест своих все поскакали,
Толковали, рассуждали
И кричали так, что дом
Обернули кверху дном…
Сам царевич в изумленьи
С места встал; как привиденье,
Помутился, побледнел
И на небо поглядел…
А меж тем с большим свирепством
Царь ругался над волшебством,
Проклинал его как мог,
Да простит ему то бог!
«Чрез ошибку эту злую
Взяли, может быть, простую
Девку мы себе в родство
(Говорит он). Шутовство,
Что ли, это, в самом деле?
Обмануть, что ль, нас хотели?»
И, серчая, что есть сил
Всю вселенну царь бранил…
А меж тем царь Пантелей
Делал во сто раз умней…
С Ясносветою несчастной
Что-то баял он согласно,
Всё об чем-то вопрошал,
Что-то всё припоминал…
Знать бы было интересно,
Да, на грех, то неизвестно…
Наконец царь Пантелей
Вдруг упал на шею к ней:
«Дочь моя! мое рожденье,
Небесам благодаренье!
Вновь ты мне возвращена!» —
Говорил он, а она
Так и падает на шею
Со слезами к Пантелею…
Тут подходит Елисей:
«Неужель отец ты ей?»
(Вопрошает). «Да, она
Точно та, что пленена
Встарь была Ходинамелем».
Одурманен, словно хмелем,
И Роман пришел в тот час,
Объяснилось всё как раз,
Все четверо обнялися,
Быть век в мире поклялися,
Безобидно проживать
Да деньжонки наживать.
Снова кубки заблистали,
Пить прилежней вдвое стали,
И пошел такой тут пир,
Что не знал подобных мир.
Я там был три сряду ночи,
Ел что было только мочи,
За стаканом пил стакан,
А всё не был сыт и пьян…