Стихи Глеба Горбовского

Попробуй опиши усталость,
когда осталось впереди
хороших слов такая малость,
а страшных слов
поди сочти!
Была любимая…
Что утро,
она дарила мудрый свет.
Но и она устала —
утлый,
уплывший в прошлое
предмет.
Не наверстать
ни на курорте,
ни в долгом, обморочном сне,
что потерял, или испортил,
или изжарил на огне.
Меня все тянет в лес,
однако.
Забиться в глушь.
Последний раз.
Причал у смертных
одинаков,
не одинаков смертный час.
Вулканы щупал,
море трогал,
ласкал леса и города.
Не заросла тоской дорога,
не оборвалась навсегда.
Еще иду.
И мчатся мимо
столбы, железные мосты.
Но вот усталость…
От любимой
остался след,
как от звезды.

Утро голубое,
вечер фиолетов.
Как зеленый поезд,
промелькнуло лето.

Рыжие осины,
ржавые канавы.
Дождик из резины
тянется на травы.

Речка мутной злобой
рвется из оврага.
На шоссе автобус
мокрый, как собака.

Солнце в дырку тучи
глянуло, встряхнулось.
И в груди — колючее
сердце улыбнулось.

Со стены старинной крепости
я гляжу на городок.
На окраине окрестности
паровоз дает гудок.
Вижу в сливе и смородине
потонувшие дома…
Сколько раз еще от Родины
я останусь без ума.
Сколько раз она рассеет мне
ветром благостным тоску…
Сколько дней проротозеено
самых светлых на веку.

За рекой
остатки песенки
жмурят сонные глаза.
Все уснуло.
Смотрит весело
в воду
лунная краса.
Выходу один
в поддевочке,
ухмыляюсь сам себе.
Дохнет рыбка на веревочке,
засыпает дым в трубе.
Говорили до сударили
вещуны да шептуны,
будто стал я — брюхом,
барином!
Про юдоль забыл страны.
Что пишу свои побасенки
о себе — не о стране.
И растет себе напраслина,
так и ползает по мне.
Человек рожден с головушкой
не для склок.
Для светлых дум.
Только что уж там,
чего уж там —
поднимать по-бабьи шум.
Снова буду жарким почерком
выводить стихи рукой.
…Ничего еще не кончено,
даже — песня за рекой.

Пожар отклокотал
и умер.
И умер лес,
отзеленел…
Трагедию исчислил в сумме
один хозяйственный отдел…
Медведь ушел, удрали зайцы,
хватили горя комары,
в жилищах птиц
сварились яйца
от неестественной жары.
… Стоял, как братская могила,
безрукий, безволосый лес:
что ни пихта — иссякла сила,
и что ни лиственница — крест.
Я уходил из этой жути
с большой тревогой за людей…
Не люди лес сожгли, не люди! —
Не человек. Злодей.
Злодей.

Не притворяясь, ем картошку
и упиваюсь молоком.
Худая утренняя кошка
сигналит красным языком.
Пробраться к омуту лесному
и вмиг раздеться
добела.
И бултыхнуться вновь и снова
до дна зеленого,
где мгла.
Поузаросшею тропою,
вонзаясь в зелень головой,
вгрызаться в синий воздух
с бою
и ликовать, что ты — живой!
…Но только вечером повеет,
положишь голову на грудь…
Душа вздохнет
и онемеет…
И лепестком не шевельнуть.

Ко мне опять вернулось
лето!
Сколь постоянны небеса…
И с обветшалого портрета
порой — безумствуют глаза.
Не мне учить угрюмых чуду,
ввергать в метели встреч,
разлук.
Мы носим счастье,
как простуду,
и выздоравливаем вдруг.

Не напрасно, не случайно
жизнь моя — необычайна.
Не напрасно кость трещала,
отлетали пальцы прочь.
Плоть — как драное мочало,
а молчала, точно ночь.
Не случайно перед дулом
я стоял у палача, —
злого дядю время сдуло,
словно ветром — пыль с плеча!
Обмороженный, недаром —
на краю земли родной
не назвал судьбу кошмаром,
не рассталась жизнь со мной.
Стал приятель не напрасно
неприятелем в пути…
И прекрасно, что неясно
то, что будет впереди!
…Я лежу в траве пахучей,
улыбаюсь муравью.
Знаю лишь, что будет — лучше.
И всегда на том стою.

Прощается женщина с мужем.
Идет, как по небу, по лужам.
Трепещет пальто ее — тряпка,
и скверно ей, верно, и зябко.

Мужчина ж в пучине вагона
нарезал колбас и бекона,
налил половину стакана
и выпил с лицом истукана.

А женщина тащится к дому —
к немому, глухому, пустому…

А муж ее, скомкав салфетку,
спокойно глядит на соседку.

Февраль. Холодные стихи.
Слова, подтаяв, ждут доводки.
Давай серьезно, без хи-хи
сегодня выпьем белой водки.
Прозрачной, страшной, как любовь,
берущей за душу, как песня!
Февраль, стихи — огрызки слов.
Идей заиндевевших плесень,
труха осклизлая идей…
И ложь в зубах: «Люблю… лю-дей…»

Ходит умница по городу,
носит серые глаза,
ходит легкая и гордая,
словно горная коза…
Может, я служу в милиции,
может, я в пивном ларьке
разбавляю кровь водицею
в незнакомом мужике.
Может, я играю в дудочку
в джазе, в садике, в траве.
Может, я ловлю на удочку
рыбку глупую в Неве.
Может, я иду по улице
пьяный, боком по стене…
Хорошо, что ходит умница
и не знает обо мне.

Рубины малины в кустах у дороги,
и сами в кусты направляются ноги.
Малины в кустах — бельевые корзины,
на каждой малине — капля-дождина.
Но кто это?
Где это?
Кашель. Кряхтенье…
И что это мне сотрясает колени?
…Медведь загребущею лапой корявой
малиной снабжает желудок дырявый.
Но вот оглянулся, увидел. Замялся.
И, тихо рыгнув, за деревья подался…
Спасибо, косматый, спасибо, лохматый!
(Он лапою греб, как совковой лопатой,
а я — человек, приспособленный к ложке…)
Медведь!.. А какой справедливый
в дележке…

Мириады, но каждая — врозь.
От любви до любви — расстоянье.
Проникает вселенский мороз
под земные мои одеянья.
Вот оно: от судьбы до судьбы,
как до неба!
Но есть утешенье:
для разбрызганной в бездне крупы
есть великий закон Притяженья.
Приближаюсь к тебе
сквозь помех
стрекотанье,
сквозь ропот приборов,
а ловлю — твой безоблачный смех,
устремлённые к истине взоры.
Ах, обман поэтический прост,
сей клинический фокус известен:
восхвалять одиночество звёзд,
а любить — воркованье созвездий!
Все мы общностью мечены той,
атавизмами стаи иль стада…
Чтоб прослыть одинокой звездой,
даже этих усилий не надо.
Просто выключи в сердце своём
свет любви, межсердечные токи…
Так что — вместе! Хотя бы — вдвоём.
Взявшись за руки, в общем потоке!

Тревога позже родилась,
когда уже уплыл автобус.
Ночь навалилась, точно власть,
дождь по асфальту
так и хлопал!
Землетрясение души —
тревога…
Где твои начала?
Не в зарожденьи робкой лжи,
а в том, как женщина — молчала…
Как безучастно, а не зло
с лица она сгоняла воду.
И как смотрела
сквозь стекло
не на меня —
на непогоду.