Стихи Михаила Герасимова

Город,
Прочисть труб каменные уши
И таинство посева слушай.

Весна, весна,
Как страстно она во мне горит
Каждой веткой, каждой пушинкой.
Я чую ее огненной наседкой,-
Белое яйцо земли
Она согрела
Под красным крылом зари.
Лопается скорлупа льдов
И тает в снежнице.
Тут и там
По полям
Проклевываются
Зеленые ресницы.

Я — пыльный мужик,
Но я сильно живу.
Я вижу вскрытые жилы,
В них вскипает
Черная кровь земли,
Кипит и лижет
Мой плуг, лапти
И вороные копыта
Под солнцем вешним
Над пашнею взрытой.
Ни коня вороного ни гривы
Не вижу над черною нивой.
За взмахом взмах.
Нас взмыла и движет
Незримая сила простая.
Мы плывем
Под вздутыми парусами рубах.
Плещут чернопенные
Гребни борозд.
Все растворилось,
Все растояло —
Люди, скотина,
Птичьи стаи.
И я упорно растаял
Над бездною черной,
Растекся на миллионы десятин
Темных как ночь.
В морщинах борозд и пылинках,
В нечислимых почках,
В былинках и зародышах —
Тайное зачатие сил во мне
И каждом камне.
Так ясно и просто.
Земляные лучи по венам струятся
И птицы поют во мне.
Пузырится черноземная пена,
А в ней
Осколки огней,
Искры и звезды —
Золотые зерна
Разбрызганной пшеницы и проса, —
Огненный дождь семян!
Я весь пронизан весенним светом
И соком солнца напоен.
Хрустя в зубастых кустах,
Тает снежная кутья,
И под гребнями борон
В черных бородах борозд.

По незримым дорогам
Радостно выходит один
И многие.
Единым взмахом
По всей России
И дальше, за океаны,
Разбрызгивают лианами рук
Миллионы золотых радуг
Со вспышками мускульной силы.
Капли пота и семян.
Звени и журчи,
Зерно за зерном.
Резче капай
С мозолистой лапы
Сгущенные лучи солнца!
А кони чешут и чешут
Стальными гребнями борон
Душистые пряди
Черноземных полос
И рыжесуглинковые косы.
В голубом
Дружным голубем плещет
Ворон зимнестужных дум.
Пульс солнца чаще, чаще,
Пьяны я и оно,
Из котловинной чаши
Пьем снежное вино.
Пронизана таинством величья
И журчаньем птичьих пений,
Купалась моя душа мужичья
В черноземной пене.
То к солнцу взносила сила,
То снежинкой таяла она,
То жеребенком резвилась
В черно-золотых волнах.

Город,
Открой ушей каменные зевы
И внемли таинствам посева.

На зорях
Белизна морозная
Былинок обжигает тело,
И тихо бродит
Осень слезная
В полях пустых,
Осиротелых.
Река застыла
Словно олово,
В кустах туманные медузы,
И — как отрубленные головы —
В бахчах
Последние арбузы.
Истерзанные тучи в панике
За перелесок убегают.
Подсолнухи,
Слепые странники,
Лохмотья к небу простирают.
А ветер
Сукровицу черную
Листвы опавшей
Жадно лижет,
И солнце голову покорную
Склоняет к горизонту ниже.
А там,
На кургане,
В закатной дали
Стропила в тумане —
Взнеслись корабли.
Там радугой
Бойко
Сквозь мачты-леса
Взлетела постройка,
Пронзив небеса.
Рубах разноцветных
Дрожат вымпела,
От криков приветных
Вся даль зацвела.
Застывшим фонтаном —
Бетон и кирпич.
И режет туманы
Воинственный клич:
— Покамест постройка
Не вскинута ввысь,
Ты, солнце,
Постой-ка,
В снега не садись!
Осенние слезы,
Не стыньте в грязи,
И звонким морозом,
Зима, не грози!

Лучист восход, янтарно небо,
И все шафранней лик зари.
В волнах бестрепетного хлеба
Плывут ритмично косари.

С колосьев перерослых
Каплет золотая роса.
Как взмахивающие весла,
Тут и там блеснет коса.

В ладонях золотыми рыбами
Скользят снопы усатые.
Горят скирды огненными глыбами
И солнечными парусами.

Широколиственный и юный,
Увенчанный багрянцем клен
Глядит на золотые дюны,
Где кос созвучный перезвон.

Вдали — маяк на взморьи жнивий —
Горит колокольный шпиц,
И все нежнее и тоскливей
Напевы перелетных птиц.

Радужными точками
Миражат в небе журавли.
Плесканьем крыл — платочками
Прощально машут издали.

Все радостней,
Ясней,
Счастливей.
Пшеницы золотой налив.
Прибоем бьется
Море жнивий,
Разливы огненные нив.
Усталою
Плывут походкой
В поклонах поясных жнецы,
Качаются на утлых лодках,
Как одинокие пловцы.
Пылает небо голубое,
Расплавленное
В васильках,
Захлебываются от прибоя
Серпы в иззубренных руках.
А рядом
Блеск необычайный,
Машинным плеском
День облит,
На нивах плавают комбайны,
Как бы морские корабли.
Из гавани совхоза
Дружно
Эскадрой боевой идут,
И кланяется ветер южный
Друзьям,
Помощникам труду.
Гудят веселые артели
И тракторные плясуны.
Вон
К небу знойному взлетели
Шлифованные скакуны.
Нагруженные снопами
Машины гордые летят.
А там,
На пытке,
Под цепами
Колосьев косточки хрустят.
Мне больно
Слышать стон пшеницы,
Старинную молотьбу,
И видеть:
Пот течет по лицам,
И жилы синие на лбу.
Когда же звезд
Зардеют лозы,
Свисая в предосенний мрак,
Мигают нам огни совхоза,
Как электрический маяк.

Ты весь закованный во брони,
А дымом в небо вознесен,
Туда, где заревые кони,
Где тает твой железный звон.

Зачем в варю твои зарницы
Взлетают призраком седым,
Звезд золотистые ресницы
Отравный раз’едает дым.

Гляжу на них в решетку рамы
Сквозь пыль и кружево тенет,
Как вольны золотые храмы —
Судьба к ставку их не пригнет..

Напрасно к ним горю любовью,
Горячий сдерживаю плач.
Труба — облитый ржавой кровью
И преградивший вход палач.

Моя душа — ночная искра,
Из дыма отлетев на миг,
Кружит, кружит меж звезд и быстро
Угасший опускает лик.

Такою радостной и хрупкой
Влетела на заводский двор,
Но вот — испуганнной голубкой
Глядишь на бешеный мотор.

Он мечет голубые искры,
Рычит, как небывалый зверь,
А за тобой легко я быстро
Захлопнули стальную дверь.

С неиссякаемою верой
Рубиновый струила свет.
Горячий дым горючей серой
Все перекрасил в желтый цвет.

Поблекли пурпур и рубины,
У горнов вся завяла ты,
А некто золотой дубиной
Разбил высокие мечты.

В жилете банковом насильник
Тебя с насмешкой целовал,
Твой заревеющий светильник
Из поднятой руки сорвал.

И вот, как все, ты в клетке тоже,
Напрасна юная слеза!
Что день печальнее я строже
Твои весенние глаза.

Такая светлая и с пеньем
Ты прилетела к нам в тюрьму,
Теперь печальным привиденьем
Я не узнал тебя в дыму.

Раскрылись синие провалы
Глубоких, тающих высот.
Небо наливаться стало
Медом из осенних сот.

Светлыми паутинками
Стекает со жнивий сок.
Прощальными голосами тинькают
Птицы в золотой песок.

Тушканчик скачет сиротливо
Над выпитым жнивьем
И затягивает тоскливо
С ветром песенку вдвоем.

Над водою просветленной
Туман застыл, как нежный снег,
И долгим бегом утомленная
Река свой умеряет бег.

Вдали с колосьями телега
Плывет, как домик золотой.
Медвяная струится нега
Над увядающей землей.

Люблю часы, когда на землю
Нисходит синяя роса,
Недремлющие чутко внемлют
Фиалок влажные глава.
В воздухе улыбкой стынет
Последний и прощальный луч,
А солнце — золотая дыня
На черноземе туч.
С завода вольный и без блузы
Лечу в небесные бахчи,
Где звезд серебряных арбузы
И гроздья млечные алчи.
Лечу, лечу, свободный путник.
Зарею плечи окрыля,
И все таинственней, уютней
Земля и звездные поля.
Хочу я с млечной пылью слиться,
Сиять в космических лучах.
Душа, как стрельчатая птица,
Вонзилась в небо сгоряча.
Застыв в заре, так чутко внемлю
Земли далеким голосам.
Люблю часы, когда на землю
Нисходят ясная роса.

Мы кричим:
Нет, не легко распались
Каменные вериги Кремля!
Раны и опухоль не опали,
И в кровавых подтеках земля.
Не листопадными бульварами
Иссечено тело Москвы
И предместий,
То кнутовыми язвами старыми
Сочится до каменных костей.
Еще много безликого,
Разлагаясь,
Копошится по гранитным нарам,
И колокол Ивана Великого
В непогодь стонет о старом.
В’елась в мясо и душу гангрена
Неизлечимой болезни,
Раз’едает ржа заводскую сирену
Даже на Красной Пресне.
Нетрудно и по коже прелой
Навести румяна.
Заклеить пластырем раны
И нарывы старого тела.
Нет, довольно мазать иодом
Дома и людскую кожу,
Коммуна, четвертым годом
Бери хирургический нож!
Не бинты бумажные на раны
Ленив приклеивать станет,
Только из электрической ванны
Русь обновленной воспрянет!

Косое в плечах
Трепыхалось лохматое чучело на бахчах.
Птицей былинного поверья
Волоча по земле всклокоченные перья.
В ненастье и ведро,
Походкой нетвердой,
На одной ноге,
Прикованное,
Устало шагало в даль.

В тучах ухало,
Ухало на земле,
Вспугнутое, на пугало
Садилось воронье.
Грозовые тучи
Мучили чучело.
Под зловещими зарницами,
Нагруженное черными птицами дум,
Испуганное чучело
Вкось рвалось.

В бурю, когда тучи
Грозой пучило
И покалывало огненное жало,
Чучело было не страшно,
А жалко над пашней.
Привыкли твари.
В бурю пугало также дрожало
Осенним листом,
На горизонте зарев
Маяча черным крестом.

Трепыхался оратор на трибуне,
Над плешинами арбузных голов,
Они стабунились
И глотали лохмотья слов.
Слушали, но души дремали.
Баржей покачивалось
В дымных волнах зало,
Нагруженное тушами,
Те, кому голодом
Животы не вспучило,
Смеялись: — Смотрите, смотрите,
Какое глупое чучело!

В бурю лохмотья метались
Над далью,
Как прикованные птицы.
Поскрипывали деревянные ключицы.
Гром и стук,
Тысячи рук
Молитвенно к небу воздеты,
Черною пеною вскипают лохмотья.
Как душа поэта.
Никло чучело ниц
В безысходном горе —
Кто-то выколол
Соломенные глаза,
А внизу бушевало
Черноземное море,
И вверху громыхали
Телами туч
Нагруженные воза.

Но были и светлые дни.
Дни птичьего пенья,
Когда солнце горит н не стынет.
Арбузы и дыни
Зажигали огни,
Огни своего цветенья.
Июньские ночи
Не знают ненастья,
Чужда ям немочь и вьюга,
Во все безгрозное небо
Зори розовые руки
Протягивают друг к другу.
Дыни горят
Каплями застывших слез,
Золотых слез счастья,-
Их накапала утренняя заря.
Плети ползут по земле,
Они плывут
По лиловым волнам борозд.
Гребут веслами лапчатых листьев
Через камни
В палевую даль.
С деревьев свисают
Черные гроздья дроздов,
Зовет их завязь —
Зеленые бомбочки
С разорвавшимся цветом
Застывшего пламени.

Стремглавный вихрь
Из далей,
Клыки оскалив,
Рвал смело
Истощенное голодом
Лохматое тело.
Сочились соломенные раны,
Сукровицей зари
Истекая в белые дали.
Зимние бураны
Снежною солью поят.
Дни и ночи
На забытых бахчах
Черным волчонком
Стонет и бьется
Лохматая душа моя.

Мне странно видеть странников.
Что выстроились в ряд,
Подсолнухов-избранников,
Их нимбы и наряд,
Их пламень златолиственный
Над золотом голов.
Пред литургией истины
Без музыки и слов.
Торжественность не мучила,
В сердцах огонь торит,
И в черной ризе чучело
Пред алтарем зари.
Неслышно плачут стаи,
Ни возгласов, ни пений —
Лишь из кадильниц вылетают
Пламенные птицы цветений.

Косое в плечах,
Трепыхалось лохматое чучело на бахчах,
Над далью полей
И в саду души моей.
Птицей былинного поверья.
Волоча по мозгам
Всклокоченные перья,
В ненастье и ведро
Походкой нетвердой
На одной ноге,
Прикованное,
Под ритм и перебои пульса
Устало шагало в даль.

От хат соломенных селений,
Где жизнь смирением горда,
На грозный зов сиренных пений
Пришли в стальные города.

Был каждый в пламя горна брошен,
Кипящей сталью опален,
Кандальным звоном обострожен,
Железным пеплом опылен,

Обвенчан факелом завода,
Его зарницей озарен,
Обласкан музыкой приводов,
Орлиной дробью шестерен,

Обрызган искрами металла,
Крещен в купели чугуна,—
И вот осталенною стала
Златосоломная струна.

Как сон, смиренная забыта
Преклонновыйная межа,
Душа горящая облита
Звенящим валом мятежа.

Завод — как водопад жестокий,
Струятся медь, чугун, руда,
Электропламенные токи
В стальные мускулы труда.

Стал каждый пламенным баяном
Кующих звонов, красных струн,
Грозово-вскрыленным титаном,
Зари Грядущего — трибун.

Разбухли пашни, точно тучи
Дымят горбатые поля,
И жирно смазала онучи
Как деготь черная земля.

Кричу худой, уставшей кляче,—
Уперлась в грязь, хоть не кричи.
В овражках снег последний плачет,
И бродят черные грачи.

Грачи по снегу, что монахи,
Гуляют чинно и галдят.
Парнишка в продранной рубахе
Гоняет по холмам телят.

Свистит на кочке рыжий суслик,
За ним упала узко тень.
Ручьи — серебряные гусли
Звенят немолчно ночь и день.

И светлыми весна глазами
Глядит на пашни, на село,
И над горбатыми полями
Опять сиянье расцвело.