Стихи Натальи Астафьевой

Он призван заменить меня,
по образу-подобью моему,
с клеймом, как у коня,
быть роботом-рабом в моем дому.
Враждебное в нем чую существо,
бессильным богом чувствую себя…
Познав себя,
я создаю его,
другую ветвь земного бытия.
Создам, остановиться не могу,
начальное движение задам:
пусть воплотят фантазию мою
анод-катод,
как Ева и Адам.
Свое ядро,
как я — земной порог,
покинул потревоженный нейтрон.
Еще ты раб,
я — электронный бог,
программы задаю в твое нутро.
Но я уже предчувствую тот век,
где роботы — отрезанная ветвь,
живут, не зная про болезнь и смерть,
а Гомо — в зоопарке, как медведь.

Придавила память.
Пусть не в рост покамест.
Но не ветка согнутая,
а пружина собранная!

Снимаем здесь, в полуподвале,
мы с Оней комнату вдвоём.
Из двери —
деревенской шалью —
морозный пар влетает в дом.
Окончена ночная смена,
но не разобрана кровать,
о многом-многом откровенно
ей хочется мне рассказать.
В Москву приехала когда-то,
а вот, читай,
письмо ко мне,
им хлеба выдали богато,
и денег выдадут к зиме,
пальто покроя городского
приобретёт себе сестра,
раздумали продать корову,
семья одета и сыта.
Живут они теперь не хуже,
чем я, —
когда бы знать, что так…
Живут они теперь не тужат,
к тому же дома как-никак.
В те годы был один знакомый…
Да трудодень — что пустоцвет,
и я уехала из дому.
Железо гну я девять лет
в трубу —
не женская работа,
загиб ребёночек во мне.
Но, правда, на доске почёта
и мой портрет, не в стороне.
Меня страшит не труд тяжёлый,
литьё многопудовых труб
(была я полной и весёлой), —
мне воздух деревенский люб.
Оркестр приобретает школа,
и, говорят, построят клуб.
Да, можно жить, и очень можно,
поля… в деревне благодать.
Вестями Оня растревожена
и рада за сестру и мать.
Спасибо, говорит, Хрущёву!..

Я была девчоночкой тогда —
словно свечка, ровненько горела,
всем кругом сияла,
всех я грела.
А теперь я трудный человек:
два колючих солнца из-под век,
два клубком свернувшихся ежа.
А под шкурой — нежная душа.

Распластала крылья мать
над цыплятами,
верю,
их не отнять
коршуну проклятому!

Мир тревогой поколеблен.
Нам с тобой грозят войной.
Как тебя спасти от неба,
человек,
рожденный мной!

Озорные зеленые синицы
заглядывают в окна
на раскрытые страницы
Блока.

За окном в голубом
березы почти золотые,
легкая луна лбом
к стеклу прислонилась, стынет.

Мне легко, мне почти легко,
мне легко почти до слез…
Ты невероятно далеко,
дальше, чем золото берез!

Озорные зеленые синицы,
любопытствуя, подлетают к окну,
солнце на каждую страницу
кладет по янтарному листку.

Такой стоит тончайший звон в лугах весь день,
как будто на невидимом току
таинственный ведется обмолот,
в стеклянных мелодичных молотилках
проносится мельчайшее зерно,
и тикают, как часики, движки –
кузнечики стрекочут.
Посмотри
на этот луг в июльской пестроте:
ромашек снеговая белизна
и кашка сладкая, и клевер кормовой,
и васильки в овсе вдоль всей дороги.
Там пчелы грузные шевелятся, жужжа,
в желточно-желтых чашечках цветков,
и целый день метелками сухими
колотится высокая трава.

Гляди, волчица волку
зализывает раны,
ребенка-человека
выкормила брюхом…
Мы вышли из природы,
как пули из нагана,
ляг, приложись к планете
раковиной-ухом.
Зерен созреванье,
в слоях земли глубоких
движенье и раскрытье
и в клубнях накопленье.
Книг —
что в колосьях зерен —
накоплено на полках.
За нашим поколеньем —
твое поколенье.
Оно отрывается от тяготенья,
оно улетает всё дальше и выше…
А я уйду в растенья,
в корней копошенье,
распад пород услышу
и писк полевки-мыши.

Какая смертная тоска —
куда мне деться от неё?
Жизнь —
словно школьная доска:
написано
и стёрто всё.
Не белый мел —
живая кровь,
живая ненависть и боль.
На бойню повели коров,
и стёрта я,
как тряпкой ноль.

Какая глупость — до чего
нелепо хрупок этот мир!
Ты пламя мозга своего
к другим планетам устремил.
Каких ты только лишь чудес
не выдумал за путь земной,
а сам —
как бабочка,
как лес —
уйдёшь в промозглый перегной.

Мой мозг —
бессмертия сосуд —
ты в смертной ткани заключён…
И пальцы на груди уснут,
и поплывёт дощатый чёлн.

Но будут дети в книги дуть,
и чувства в музыке греметь,
к другим мирам —
в бескрайний путь —
ракеты медленно лететь.

Как в сталактитовой пещере,
шагаю по Арбату…
Дома,
сосульками ощерясь,
вслед смотрят зверовато.
Над домом —
синие провалы…
Дом льдом оброс,
как мамонт.
И отливают кровью алой
вечерние рекламы.
…Меня толкают:
— Кто ты?
— Где ты?
Еще трепещут ноздри…
Товарищи мои в ракетах
летят, летят —
на звезды!

Бескормица их гонит,
несет через поля,
протяжным криком стонет
на мачтах корабля.

Бескормица не горе,
но волны крепко бьют,
в ревущем бурном море
перышки плывут.

И никакого края,
и никакой весны,
лишь море бьет, играя,
свинцом своей волны.

— По ком-м-м? По ком-м-м? — звонит все снова, снова
Джон-н-н Дон-н-н, Джон-н-н Дон-н-н…
К нам тянется та нить.
В веках гудит глаголемое слово.
Гадает Гамлет: — Быть или не быть?
Там, у источника вечно живого,
земную истину губами пить.

От яростных пророков Иеговы
до наших дней нести, не уронить
слово, на счастье взятую подкову,
перед порогом памяти прибить.

И за последней выстраданной гранью,
когда в толпе послышится аминь,
под куполом прозрачным мирозданья
вдруг зазвучит тобою спетый гимн,
и, ублаженный, отойдешь ты с ним
под стройные людские причитанья.

Рассеялся туманище,
и вот —смотри— луна:
как в половодье тающий
литой обломок льда.
Нет, как в тазу обмылочек,
скользнувший из руки.
Нет, выбритый затылочек —
и в горле ком тоски.
Идут призывники.

Не высланная я была —
дочь высланной.
Но я-то в ссылке въявь жила,
не мысленно.

Я помню ссыльные места,
где бедствовала.
В те дни, как сытая Москва
вас пестовала.

Нет, я не лагерница, нет —
дочь лагерницы.
А загибалась столько лет
по безалаберности.

И никаких не жду я льгот.
Что дать мне можете
за каждый прожитый там год,
м н о й прожитый!