Стихи Валентина Катарсина

Здесь леса стоят в седом тумане
И шумят, как сотни лет назад.
Здесь не раз в охотничьем капкане
Потухали беличьи глаза.

Здесь душе твоей не быть спокойной —
Нараспев, как скальд, поёт метель.
Где-то здесь рыбачил Вайнемейнен
И весной точила слезы ель.

Я дружу с прокуренным карелом
Старым, как карельская тайга,
Так красив он с бородою белой,
Повторившей мягкие снега!

Допоздна сижу в табачной дымке,
Слушая рассказы старика:
О житье-бытье и о поимке
Редкой рыбы, редкого зверька.

Из-за двери выглянет несмело,
Промелькнет, качнув, льняной косой,
Внучка поседевшего карела
С незаметной северной красой.

Тихо.
И сижу я в сказке вроде,
Попивая сказочный чаёк.
И старик из сказки спать уходит,
Выколотив трубку о сапог.

Тишина.
Лишь шарит кот за печью,
Закрывает полночь мне глаза…

Снится дед с его певучей речью
И льняная девичья коса.

Друг,
преданный как тень, —
предаст
или исчезнет вместе с солнцем.

Застолья и пиры —
надоедят,
и надоест охота к перемене мест,
а женщина,
из-за которой голову терял,
в конце концов
привычной станет,
как настенная картина…

Самое главное —
если труд не рубли,
а что-то вроде
рождения сына.
Самое главное —
если дело —
как помилование
приговоренному к расстрелу…

Лепить из глины людское тело,
рассчитывать из бетона и стали,
мосты, элегантные, как рояли,
разглядывать в лупу
древние амфоры,
монтировать кадры,
искать метафоры…

Я разным бываю:
мотом и скрягой,
стираю пелёнки,
смеюсь до колик,
но знаю —
сяду над белой бумагой-
тихий,
как бросивший пить алкоголик.

Табачного дыма движение плавное,
звуки уложены
в мягкие мхи.
Ночь.
Начинается
самое главное —
стихи.

Носил я
розовые некогда очки,
мне всё казалось розовым в ту пору:
виски седые,
тёмные зрачки,
собака у высокого забора.

Казалась розовой кирпичная больница,
поэма и журнальная страница,
всё розовело на экране кинозала…

Но время шло,
очков моих не стало.
(Я не бросал их,
не топтал ногой
и, не имея вовсе чувства мести,
оставил их на очень видном месте:
пусть пользуется кто-нибудь другой.)
Где и когда оставил
в том ли дело?
Суть в том,
что всё —
от истины до сказки —
не посветлело и не помрачнело,
а обрело вдруг собственные краски.

О, как они разнообразны, лица…
А выражение у всех одно,
когда прозрела вдруг слепая птица
и замер потрясённый зал кино.

Но,
отойдя от Баха иль Джоконды,
вновь начинаем разное житьё,
и снова все
друг другу незнакомы
и выраженье лиц
у всех — своё.

Сегодня малостью счастливый,
а завтра — тем же удручён.
Закон прилива и отлива —
математический закон.

Закон материи и духа —
из тишины родится крик…
И стала девочкой старуха,
и вырос в юношу старик.

И смолк сосед мой дядя Ваня,
а был он некогда болтлив.
В душе, в стакане, в океане —
в приливе заключён отлив.

Цель жизни — жизнь. И вот с улыбкой
поймёшь, поглядывая вдаль:
начало мудрости — ошибка,
начало радости — печаль.

Поэт, забеременев правдой,
бежит суеты, и легко
хулу забывает и славу,
вино и толстуху Марго,
что и глуповата и вздорна,
и выпить не дура,
а всё ж —
её, как жену прокурора,
не купишь за медную брошь…

Забыты прелестные шлюхи,
бродяги и ветреный быт,
сняв угол у тихой старухи,
он пёрышком вечным скрипит.
Он брови высокие хмурит
и пишет «Балладу конца»,
и только весёлый окурок
дымит на крылечке лица.

Помят и нечёсан немножко,
дырявые туфли в пыли,
свернулася преданной кошкой
у ног его тень от петли.
За окнами средневековье,
суконщик стучится к вдове,
псы лают и спят колокольни,
и блох ищет ветер в листве.

Дождишка бренчит по карнизу,
старуха трещит на печи,
за стенкой утих телевизор,
кончается тело свечи…

Я тоже прожил переменчиво,
родство ощущая вне зла:
к берёзе, к собаке и к женщине,
а всё остальное — зола!

Худой и голодный, как шпага,
держись до конца, старина —
великая это отвага
быть честным
во все времена.

Ну какой из меня охотник…
Взяв ружьишко с прикладом рыжим,
Я в карельской тайге сегодня
Ранним утром иду на лыжах.

Спит земля под седым одеялом,
Ей зелёные сны ещё снятся.
Солнце низко в стволах застряло
И никак не может подняться.

Посветлело в хвойных хоромах,
Тёмный снег становится синим.
До весны от холодной дрёмы
Не проснутся старой осине.

Тишина. Снег прилёг на ветках
Неподвижно, как на картине,
И попались в белую сетку
Багровые гроздья рябины.

Запетляли звериные тропы,
Запетляли тревожным бегом.
Тишина.
Лишь в ладоши хлопни —
И солнце осыплет снегом.

Деловито, как сельский плотник,
Стукнул дятел дробью знакомой…
Ну какой из меня охотник —
Скоро полдень, пора и к дому.

Только я не пустым возвращался,
Пусть рюкзак не давил мне в спину,
Посмотрел я, как лес просыпался,
Как зимуют в лесу осины.

Если горло создано для песни,
человек на речи не горазд.
Мудрая природа равновесна:
то отнимет, а другое даст.

Вот и я, вникая в суть без грима,
отличая решку от герба,
не пойму — зачем необходима
средь людского племени борьба.

Не шумите, дорогие люди,
не кости мой шаткий быт родня,
пусть меня автопортреты судят,
что уж не похожи на меня.

В молодости — конь, но нет уздечки,
позже — есть уздечка, нет коня,
скоро тот, кто вечно гасит свечки,
равнодушно дунет на меня.

Прописные истины проверив,
разлюбив порожний гул гостей,
я учусь молчанию деревьев
и великодушию детей.

Мне уж нынче голову не вскружат
красоты наружные черты.
В этом мире я не обнаружил
ничего красивей доброты.

В облаках витал,
шел по трясине,
и, как водится,
пришел я к середине.

Средним было всё:
размер стола,
гром
и стихи,
и средней страсть была.
Боль средняя,
и средняя тоска,
и очень средний свет от абажура,
и даже на стене гравюра
изображала средние века…

Я вскоре
убежал из той страны,
я хлопнул дверью так,
что со стены
упала надпись «Высшее есть мера»…

Мне мало было
среднего размера.

Книг я начитался и печален:
Гамлет, Мышкин, Дон-Кихот и Швейк.
Кто умён, тот вроде ненормален —
странно всё ж устроен человек.

Скажете:
— Сей список нереален,
эти люди вымысел и бред…
Верно. Оттого я и печален,
что таких в реальной жизни нет.

От безмятежности
рвутся связи,
как от очень низких температур…

На улице слякоть
из снега и грязи,
в каждом окне
абажур.

Люди идут,
окончив дела,
в телевизор глядеть,
забивать » козла».

Словно в музее мадам Тюссо,
за витриной
пустое лицо манекена…

И вдруг
тревожно,
как холст Пикассо,
«помощи скорой» сирена —
человек умирает где-то.

И неважно,
кто он —
солист балета,
кукольный мастер,
работник месткома
или учитель детского дома —
остановились
мчавшие в спешке
машины,
в которых ферзи и пешки,
высокие гости,
железо и овощи,
машины
в сто лошадиных сил…

Всех связал,
всех
объединил
тревожный крик
«скорой помощи».

С годами делаюсь терпимее и чутче
и тянет к одиночеству в тиши.
С годами
вытесняет тихий Тютчев
поэтов громогласных из души.

Махнуть в деревню,
да с собою взять бы
давно когда-то начатый роман…
Но за стеною —
что ни день, то свадьба,
то песни хором,
то звенит стакан.

Открыв окно,
вдыхаю чёрный воздух,
передо мной
вселенский, вечный пласт.
Сосредоточенно мерцают звёзды,
а за стеною пир —
какой контраст.

Наш век —
век удивительных
контрастов:
полёты в космос,
и народ в церквах…
В эпоху изотопов
и пластмассы
в монастыре
сидит себе монах.
Красивый,
молодой,
широкоплечий.
Ему б кувалдой бить,
любить девчат,
а он катает восковые свечи
и фитили
кромсает для лампад.
А за окошком,
видимо, случайно,
вводя в соблазны
набожный народ,
стоит кирпичный дом
совхозной чайной…
Там жизнь кипит,
кипит невпроворот.
Там шоферня
в спецовках расчумазых
так сладко «беломорами»
чадит,
а у крыльца
их ЗИЛы ждут и МАЗы
с горячими моторами
в груди.
Там ватники кострами
обожжёны,
там соснами пропахшие
плащи,
там спорят о политике,
о жёнах,
наяривая дымные борщи.
Там хвастаются тем,
что за неделю
бригада перевыполнила
план…
А ты
сидишь и слушаешь,
как в келье
шуршит за дымоходом
таракан.
И для какой-то сморщенной
старухи
катаешь свечки
с самого утра.
Икона над тобой,
зимуют мухи
под носом у апостола Петра.
Эх, брось ты
лоботрясничать у бога,
сними хламиду,
бороду намыль
и выскочи из кельи
на дорогу,
где крутит ветер
снеговую пыль.
И — в чайную,
где одногодки-парни
с мороза раскраснелись
от жары.
Тебя окатит
белобрысым паром,
и хохотом,
и запахом махры.
Ты выпей
и отведай студня с хреном,
чтоб кровь
гранатом вызрела у щёк,
потом влюбись
в официантку Лену —
курносая не замужем ещё.
А после в лес,
взвали бревно на плечи,
пожилься,
попотей…
И ты поймёшь:
тот бог,
что усадил тебя за свечи, —
какой он жизни совершил
грабёж.

Одолела друга тоска,
он стучал,
а я запер двери…
И меня предала рука:
пишет правду, а я не верю.

Запер двери и в воду концы,
позабыв, что творец с картиной
вечно связаны пуповиной,
как сиамские близнецы.

Ничего не сделать тайком:
принял яд — и погибли оба,
нерушима их связь до гроба,
как меж совестью и стихом.

Что не спишь на холсте, мой брат?
Что молчишь,
лицо неживое?
… Запер двери — я виноват,
а бессонницей маемся двое.

Ревность,
радость,
женская неверность —
но в стихийном
есть закономерность.

Некто слышит пальцем,
видит — кожей,
ходит босиком по углям красным.
Сходное — нам кажется несхожим,
одинаковое —
кажется лишь разным.

Тайна — стих рождается в поэте,
пульс всё чаще —
ты
проходишь мимо…
Глубоко уверен —
всё на свете
рано или поздно объяснимо.

Но пока что —
вот какое дело:
этой ночью победило тело
разум волевого человека,
потому что мы,
пускаясь в дали,
опускаясь в глуби абиссали,
камни мезозойские дробя, —
мелкого рачка зоопланктона
изучили лучше,
чем себя.