Стихи Валентина Катарсина

Как все равны в младенческих началах,
когда спеленаты мы туго в одеялах…

И вот взрослеем, ищем суть добра и зла,
и начинаются несходные дела:
христопоклонство или геростратство,
трибуновральство, счетоводство, казнокрадство,
намного реже — диогенство, донкихотство…

Но глядь — опять всё больше, больше сходства
меж гением, подонком и рабом:
все из существ
вновь стали веществом.

То ли я помудрел,
то ли я постарел —
научился сердцу приказывать,
и милей мне молчать,
чем рассказывать.

Я терпимее сделался
к разным речам,
к чьей-то славе,
брехне
и фальши.
В дом впускаю друзей,
но не дальше.
Днём —
пашу,
а пишу —
по ночам.

За окошками падает белый снежок,
я смотрю далеко —
сквозь года…
И дымлю табаком,
и хлебаю чаёк,
бурый,
как моя борода.

В небесах луна — незрелой сливой,
жуть Вселенной, звёздная зола…
Счастлив я,
что не бывал счастливым,
что проплыл по жизни без весла.

Спал под боком у кобылы сивой,
разумом не Кант и ростом мал,
всё ж под хохот траурной России,
лишь собой, как шлюха, торговал.

Может быть, меня не знавший лично
или тот, кто бил ключом в ребро,
молвит: «А художник был отличный,
о неправду не тупил перо…».

Я уже уеду к предкам в гости,
всем ещё живущим поклонясь…
Выпь в ночи вытаскивает гвозди,
дремлет за окошком чёрный вяз.

Надо мной бродяги облака,
волны разбиваются о камни.
Как давно,
а кажется недавно,
я гостил у Юрхо-рыбака.

Он уходит в море на баркасе,
нехотя беря меня с собой.
Небо,
синим цветом воду красит
и шумит проснувшийся прибой.

Молчалив рыбак и скуп на речи,
Юрхо снисходителен ко мне,
он гребёт уверенно навстречу
синегрудой, пенистой волне.

И когда она его окатит
брызгами солёными в лицо,
у него сорвётся очень кстати
крепкое, ядреное словцо.

Мы идем домой
под крики чаек,
ставим у забора три весла
и отогреваем бурым чаем,
на ветру промерзшие тела.

… Нынче надо мной проходят плавно,
как воспоминанья,
облака.
Как давно,
а кажется недавно,
я гостил у Юрхо-рыбака.

Когда бы чудом в город современный
пещерный кроманьонец угодил,
где всё страшит его:
трамвай обыкновенный,
автомобиль в сто лошадиных сил,
метро,
троллейбус,
свет электросолнца,
телеэкран
и аэровокзал —
тогда, чтоб успокоить кроманьонца,
его бы пригласил я в банный зал…

Тут — древняя вода и пахнет кожей,
на лавках люди равные сидят,
так первобытно голы и похожи
на живших сорок тысяч лет назад.

Может быть, с большого гонорара
или, может, с премии шальной,
ходит ненормальный по базару,
молодой старик, слегка хмельной.

Вот достал он кошелёк хрустящий —
женщине купил охапку роз,
вот купил орехов грецких ящик,
и старухе нищей преподнёс.

Девочке, испуганной немножко,
был подарен синий попугай,
вот купил у алкаша гармошку
и вернул, сказав: «Дарю, играй…».

Одарив полмира, ненормальный,
бросил в урну кошелёк пустой,
и с улыбкой вовсе беспечальной
весело направился домой.

У прохожего спросил он папиросу,
но прохожий был нормален и не пьян:
на вопрос ответствовал вопросом:
«Может, коньячку вам, старикан…».

Старикан смолчал. Походкой бойкой
зарулил в дешёвенький шалман,
шляпу там загнал посудомойке,
— Ей на всё конфет, а мне — стакан…

А звёзды были страшно высоко…

Я пил вино с придонными жуками,
рубился с осьминогами в «очко»,
любил русалку с полными руками.
Я с рыбкой-прилипалой был знаком,
и сам приспособляясь к водной толще,
то был морским рачком,
морским коньком
и толстым был,
а чаще всё же тощим.
Но даже будучи акулой голубой,
я изменял лишь форму, но не душу.
Наверное, поэтому на сушу
вернулся я опять
самим собой.

Когда мне казалось всё светлое
тёмным,
когда становился я
очень бездомным
и падало с неба
сеево снега —
в знакомых квартирах
искал я ночлега.

Открывали мне двери,
не боясь ни молвы, ни соседки,
и кормили,
чем были богаты.
Не давали советов
вернуться в родные пенаты,
а стелили постель
на старинной кушетке.
На старинные кресла
я вешал доспехи,
помятые крылья,
и ветхие латы…

Просыпался я рано
и слушал дыхание дома.
Слушал я,
как стучали часы незнакомо,
как тоскливо журчала вода в туалете,
как за стенкой
двухспальное счастье храпело,
как дышало в старинном багете
обнажённое женское тело.

Я лежал в темноте
и рассматривал чёрные вещи:
книжные полки,
столы,
пожилые рояли.
А они
на меня смотрели зловеще
и все вопрошали,
и все вопрошали.

Я отвечал, как обычно:
«Успею
стать великаном,
написать эпопею…».

Прыгал кот с этажерки,
кончалось похмелье ночлега.
А за окнами падало сеево снега
на асфальты,
на дворницкие лопаты,
на неподвижные головы статуй.

Вот я и вернулся в город юности.
Серый дождик за окном гостиницы.
Я достал, покуривая трубочку,
записную книжку телефонную.

Чтобы услыхать былых товарищей,
стал звонить, покуривая трубочку,
Соколовскому, Храброву, Громову.
Я звонил, но что за наваждение —
попадал к каким-то Тихомировым,
Трусовым, Пузановым и Зайцевым…

Я листал, покуривая трубочку,
записную книжку телефонную:
к Мореву звонил — напал на Лужина,
за Углова мне Круглов ответствовал.
— Света Чистякова? Нет, не слышали, —
хохотала некая Распутина…

Новую раскуривая трубочку,
долго я звонил былой Любимовой:
— Не туда попали, уважаемый, —
поясняли мне довольно вежливо
Хрусталёвы, Коврины и Тряпкины…

Записную книжку телефонную
спрятал я в гостиничную тумбочку.
Серый дождик за окном подрагивал
и стучал по крышам нашей юности,
и дымилась преданная трубочка…

Сижу над коробом грибов,
в зубах хвоинка леса.
Поэтов тьма, но Пушкин — бог,
не бабник, не повеса.

То к буйству взлёт,
то к грусти крен,
то божья суть кричала.
Что Натали,
что Аня Керн —
им надо генерала.

Сжав рог привычного пера,
не острого очина,
он сам писал: «Пора, пора…»,
предчувствуя кончину.

У Чёрной речки белый лес,
и облака не быстры.
Его убийца не Дантес,
сие — самоубийство.

Чужая голова —
потёмки.
Но
твёрдо верю
с давних пор,
что наши умные потомки
сумеют выдумать прибор,
читающий
чужие мысли.

Я этому,
конечно, рад,
но вот беда:
мне неизвестно —
к чему он, этот аппарат,
им,
как рисунок детский,
честным,
не знающим,
что значит ложь,
что значит лесть
и в спину нож,
что значит
ханжество
и подлость.

Нет,
вам, грядущие века,
тот аппарат не пригодится.
Он нам необходим,
пока
есть деньги,
тюрьмы
и границы
и скрыться можно за слова,
казаться честным человеком,
а вовсе таковым не быть,
шептать «люблю»
и не любить.

Вы
не протянули мне руку —
и тогда я сорвался в пропасть.
Но, как видите,
не разбился…

Испытал и любовь, и разлуку,
написал стихотворений пропасть,
нарисовал рисунков груду,
не богат, да дети одеты.

И всё ж я злопамятным буду:
когда вы
оступитесь где-то,
закричите, в страхе цепляясь над бездной, —
я услышу, я не железный —

мигом выскочу из-за камней
и протяну вам руку,
чтоб до скончания дней
вы испытывали
самую страшную муку.

Я верю,
что где-то
населяют планету
разумные существа.
Но слышал о спорах в науке:
клешни у них или руки,
какая у них голова,
клюв ли у них вместо носа…

Я думал над этим вопросом
и, в конце концов, порешил:
подобного быть не может,
всё разумное
схоже.

Во вселенной
бездна планет —
мелкие,
средние,
крупные,
но одно их сближает —
все круглые,
нет
квадратных планет.

Оказывается —
я старею.
Все глаголы
имеют прошедшее время.
Медленно тороплюсь.
Ночь черней некролога
и короче улицы Зодчего Росси.

Оказывается,
если хочешь догнать кого-то,
не нужно бежать вдогонку —
нужно бежать
параллельно.

Оказывается —
неискренность хуже бездарности,
хотя они чаще сёстры.

Оказывается —
я люблю ночное одиночество,
ночью курить в грохочущем тамбуре поезда,
смотреть на ударника джаза,
бродить по густым базарам,
искать грибы в дождливом лесу.

Пощупайте мой пульс —
на Курилах землетрясение,
Чернобыль — боль, чёрная быль,
соседка жарит жар -птицу.
Не могу представить себя без долгов.

Голова полна,
словно 20-й автобус в часы пик.
Сквозь меня проходят радиоволны,
магнитные бури
и радиовойны,
но,
оказывается, —
я отражаю солнце.

Это я понял утром,
когда зацвели фабричные трубы
и рассвет
продел зелёную нить электрички
в ушко моста.

«Видите, как расцвела жар-птица?».

Палочкой
стуча
по мраку,
он ответил вежливо:
«Однако, это просто липа, а не птица,
и летать она не может, слава богу…».

На него не стану я сердиться,
а переведу через дорогу,

чтоб его не задавили краски,
чтоб он облаком не замочил галоши.
Человек он, может быть, хороший —

мною возмущается без жару,
не грозит,
да и не лезет в драку…

Пусть себе идёт по тротуару,
палочкой
стуча
по мраку.