Стихи Валентина Катарсина

Шторм на море.
Женщинам ночью не спится,
В удачу рыбацкую
каждая верит.

… Раннее утро.
Скорбные лица:
Один человек не вернулся на берег.

Молчали
Прибрежные древние пихты,
Матросы молчали
На черном причале,
Камни молчали,
Ветры притихли,
И только пронзительно чайки кричали…

И долго у мола стояла рыбачка…
А волны
Валы голубые катили,
И ноги лизали её по-собачьи,
Как будто за мужа
Прощенья просили.

Океан влюбился в кухонную тряпку.
Это бывает, особенно у океанов…

Он часто приходил к ней,
но его загоняли в чайники, кастрюли, бадьи.
Однажды, увидев любимую,
он перелился через край раковины.

Боже, что тут произошло:
крики, ругань, суета.
Больше всех суетилась его любимая,
ее даже выкинули после потопа
в помойное ведро…

Океан вернулся назад.
Только иногда ночью
из крана капали его слёзы.
Ведь океаны тоже плачут, теряя любимых,
даже если те
кухонные тряпки.

Да разве это ноша, разве бремя —
самим собою быть в любое время?

Трудней всего
не быть самим собою:
имея тенор, петь пытаться басом,
кроту стремиться в небо голубое
иль травоядному питаться мясом.

Быть сытым, если ближних косит голод,
спокойным — если нет вокруг покоя,
весёлым — если в трауре весь город.
О, господи, мучение какое,
метаться Чацким, но и в то же время
быть благостным Молчалиным
вне сцены…

В подобные не верю перемены,
не быть самим собой —
вот это бремя.

Смотрю,
задрав повыше голову:
тускнеет фреска на стене,
а там —
святые полуголые
сидят в небесной вышине.

Смотрю
на спины здоровенные,
на полушарья плеч крутых —
откуда
эти руки с венами
у этих неземных святых?

Не от молитв,
и не от постного,
не от говенья в облаках,
как камни бицепсы апостолов
и сила в жёстких кулаках.

Им сбрить бы
бородищи чёрные,
и волосы постричь
под бокс,
и выдать кепки прокопчённые,
по пачке крепких папирос —
и я б узнал
сегежских плотников
с широкой, глыбистой спиной,
когда они —
под солнцем потные —
тесали сочное бревно.

Но вижу я
и в этом облике,
что не святые,
не отцы,
а сели покурить
на облаке
с делянки нашей кузнецы.

Монарх приказывал,
ученые мужи
писали капитальные трактаты,
и в них —
ячмень родился ото ржи,
и приводились странные цитаты,
приказывал всесильный фараон,
победой толковалось поражение,
мудрец,
открывший некогда закон,
в краснокирпичной башне
ждал сожжения.

Но шло,
так называемое, время:
иной всесильный
ставил ногу в стремя,
иные раздавались голоса,
иные сотворялись чудеса
в ботанике,
в истории,
в поэтике,
трактаты превращало время в тлен…
Текли века.
И только в арифметике,
как тыщи лет назад —
без перемен.

Дрель козодоя,
ржанье лошадей,
ночная сыпь, идут дожди босые,
когда царил ничтожнейший злодей,
я прожил век в подопытной России.

Увы,
нам неподвластные года,
мгновение от соски до погоста,
вообще мог не родиться никогда
иль на кол угодить при Грозном.

Что щуришь дед монголокарий глаз,
куда ты мчишь страна великороссов,
где всё впервые и в последний раз,
в сплетении доносов и вопросов.

… На юг уходит скобка лебедей,
оплакивают век дожди косые,
когда царил ничтожнейший злодей
я прожил жизнь в подопытной России.

Сделав два витка перед картой мира,
что висит в избе на кухне,
комнатная муха приземлилась
в Америке…

По воде, как посуху,
миновала Бермудский треугольник,
задумалась в Португалии,
что-то прикидывала в Люксембурге,
долго принюхивалась в Польше…

За окном бекал стриженый баран,
тявкала на бригадира собачонка,
проехала телега с комбикормом.
А муха уже мыла лапки
в Малой Вишере…

Тут я и хотел её прихлопнуть газетой,
но она взмыла в космос
и быстрее скорости света
достигла созвездия Лампочки…

В моих карманах
курево и медь.
Я жалить не умел,
умел жалеть.
Хотел, чтоб вам была строка
моя нужна,
хотел понять,
а не пенять на времена.
Хотел,
чтоб на земле осталось войско —
солдатики из олова и воска.
И так хотел, чтоб люди не хотели
вранья в речах,
в поэмах
и постели.
Я в этом весь.
Всё остальное — прах:
и то, что был несдержан,
вспыльчив,
желчен,
и то, что водку пил,
любил бескрылых женщин,
и чувствовал и думал второпях.

Мчал поезд вдалеке сверхскоростной,
машина проносилась за машиной,
плыл лайнер в небесах —
всё ж от картины
несло какой-то затхлой стариной.

Но
медленно,
как будто в прошлом веке,
возник на автостраде экипаж:
лошадка ушлая,
мужик в пустой телеге…

И вдруг —
осовременился пейзаж.

Рисовали в школе шар —
Получил я единицу.
У меня природный дар,
А велят мне все учиться.
Всем решил я доказать,
Что умею рисовать.

Рисовать я стал отца,
Вмиг схватил черты лица.
— Разве я, — вскричал отец, —
Так похож на огурец!

На моём рисунке мама.
Все, уставившись в альбом,
Как один твердят упрямо:
— Маму мы не узнаём!
— Маму мы не узнаём!

Рисовать сестру я начал,
И тотчас же, с громким плачем,
Говорит сестра моя:
— Неужели это я?

Вот сосед мне стал натурой,
Я из всех старался сил,
Чтоб сосед наш дядя Юра
На себя похожим был.
Но сосед заметил строго:
— Вижу сходства я немного,
И зачем же вместо носа,
Вместо носа — знак вопроса.

Вот позирует мне дед,
Пять минут — готов портрет.
Я спросил:
— Ну как, хорош?
Дед ответил:
— Непохож!

Отчего же, отчего же
Все твердят одно и то же,
Все твердят одно и то же:
— Непохоже!
— Непохоже!

Лёг я спать, а мне не спится,
Ночь прошла как в полусне.
Может, правда,
Что учиться
Рисованью надо мне?

Снимал я комнату в посёлке Вырица.
Трещал мороз — я печь топил брикетами,
в окошке низком стёкла были выбиты
и я его заклеивал газетами.
Дышал я паром, но держался стоиком,
писал стихи за самодельным столиком.
Снег падал
и седело всё наземное,
машины шли,
дрожал старинный дом.
За тонкой стенкой песни пел тюремные
весёлый кенар с рыжим животом.
Хозяин мой ходил в дешевом ватнике,
копил рубли,
катал для рынка валенки,
кадык горбатый укрывал за бороду,
растил в сарае розового борова.
И слышал я, как песни пел он бражные,
как приникал к моей замочной скважине,
и звал меня при этом чудаком:
за то,
что в комнате, пропахшей кислой сыростью,
оставшись без брикетов торфяных,
я грелся тем,
что начинал боксировать
невидимых противников моих.
За то,
что я, на холода не жалуясь,
не раздеваясь, засыпал не раз.
Мои обеды на плите не жарились,
а он с меня высчитывал за газ.
И гладя деньги пальцами горячими,
и в комнате закрывшись на засов,
он торопливо мелочь заворачивал,
страничку выдернув из «Алых парусов»…
Теперь узнай я,
что тот дом нечаянно
сгорел дотла с рублями и с хозяином,
с холёным боровом
и с тюфяками сдобными…

Я не злопамятный,
я дольше помню доброе.

Лишь кенара жалел бы голосистого,
что на своём, на птичьем языке,
не песни пел,
а весело освистывал
людей,
живущих в денежном мирке.

Одни —
старинные деньги копят,
другие —
открытки,
пряники,
книги.
Мой знакомый чудак,
пенсионер Бещев,
имеет в коллекции
странные вещи:
амбарный замок,
лотерейный билет,
толстый учебник криминалистики,
номер от вешалки,
чей-то кастет,
каких-то инструкций ветхие листики,
какие-то справки,
ордер на обыск,
в запретную зону временный пропуск,
некоторые газетные некрологи,
дырокол ревизора железной дороги,
письмо растратчика к адвокату…

Я смотрю с удивлением
на экспонаты.
Смеётся чудак:
-Вот «сыграю в ящик»,
и останутся вам,
живущим,
все эти вещи,
ничего не ст-оящие
в настоящем,
но, конечно, уникальные
в грядущем.

Ты говоришь:
я мысленно могу
стать девочкой, обманутою тонко,
подраненным лосёнком на снегу
и женщиной, рожающей ребёнка.

Вот это дар —
не только быть собой.
Он, может, в людях всех даров дороже.
Какое горе —
человек не может,
не может ощутить чужую боль.

То ли белой зимой,
то ль бессонницей летней,
когда нечему сниться,
а многое помнится, —
я нелепо умру тридцатисемилетним,
а тебе в этот год
только тридцать исполнится.

Телефон зазвонит,
ты в застиранном фартучке,
побросав все дела, непритворно заплакав,
будешь долго рассматривать
ту фотокарточку,
где сижу я в обнимку
с лобастой собакой.

Может, карточка
лишь от меня и останется
да десяток стихов.
Популярным не ставший…
Но в тот год роковой
перестану я стариться,
а тебе становится
всё старше и старше.

Пропадёт красота и открытия кончатся,
будешь звать ерундой
то, что звала мечтами.
Будешь деньги считать
и тебе не захочется:
спать на сене и сердце тревожить стихами.

Будешь печь пироги
и с соседками сплетничать,
и пойдут, с полнотой и морщинами, ссоры,
будешь штопать носки
и с гостями кокетничать,
вырвешь волос седой,
перевалит за сорок.

Будешь дочку ругать,
что гуляет с поэтами…
С милым рай в шалаше,
а в квартире уютней…
Ну, а я
не дожив, слава богу, до этого,
на столетья останусь
шальным и беспутным.

Ночью
в слабом сиянии месяца
он поразился своей огромности.
Казалось —
в сердце ни в чьём не поместится,
казалось —
стоит на земле, как на глобусе.

Но когда посветлело и
стала видимой,
скрытая мраком
самая малость —
вот тогда-то и оказалось,
что свою огромность
он просто выдумал…

Мимо
люди спешат в деловой повседневности.
Среди этих людей,
может быть, самый маленький,
он стоит,
удивляясь своей незаметности,
перед солнцем —
карманным фонариком.