Когда работаю, я плохо верю в смерть.
Я попросту в нее не верю.
Работа делает меня бессмертным,
Включенным во Вселенную навеки.
Работа делает меня планетой,
Или дорогой, или водопадом.
Что говорить, мы умираем — люди,
Но человек не умирает.
Стихи про работу
Работай, работай, работай
Работай, работай, работай:
Ты будешь с уродским горбом
За долгой и честной работой,
За долгим и честным трудом.
Под праздник — другим будет сладко,
Другой твои песни споет,
С другими лихая солдатка
Пойдет, подбочась, в хоровод.
Ты знай про себя, что не хуже
Другого плясал бы — вон как!
Что мог бы стянуть и потуже
Свой золотом шитый кушак!
Что ростом и станом ты вышел
Статнее и краше других,
Что та молодица — повыше
Других молодиц удалых!
В ней сила играющей крови,
Хоть смуглые щеки бледны,
Тонки ее черные брови,
И строгие речи хмельны…
Ах, сладко, как сладко, так сладко
Работать, пока рассветет,
И знать, что лихая солдатка
Ушла за село, в хоровод!
Инструкция перед поездкой за рубеж
Я вчера закончил ковку —
Я два плана залудил —
И в загранкомандировку
От завода угодил.
Копоть-сажу смыл под душем,
Съел холодного язя
И инструкцию послушал —
Что там можно, что нельзя.
Там у них пока что лучше бытово,
Так чтоб я не отчубучил не того —
Он мне дал прочесть брошюру как наказ,
Чтоб не вздумал жить там сдуру, как у нас.
Говорил со мной, как с братом,
Про коварный зарубеж,
Про поездку к демократам
В польский город Будапешт:
«Там у них уклад особый —
Нам так сразу не понять,
Ты уж их, браток, попробуй
Хоть немного уважать.
Будут с водкою дебаты — отвечай:
«Нет, ребяты-демократы, — только чай!»
От подарков их сурово отвернись:
Мол, у самих добра такого завались!»
Он сказал: «Живя в комфорте —
Экономь, но не дури.
И гляди, не выкинь фортель —
С сухомятки не помри!
В этом чешском Будапеште
Уж такие времена —
Может, скажут «пейте-ешьте»,
Ну а может — ни хрена!»
Ох, я в Венгрии на рынок похожу,
На немецких на румынок погляжу!
Демократки, уверяли кореша,
Не берут с советских граждан ни гроша.
«Но буржуазная зараза
Там всюду ходит по пятам,
Опасайся пуще глаза
Ты внебрачных связей там.
Там шпиёнки с крепким телом:
Ты их в дверь — они в окно!
Говори, что с этим делом
Мы покончили давно.
Могут действовать они не прямиком:
Шасть в купе — и притвориться мужиком,
А сама наложит тола под корсет…
Ты проверяй, какого пола твой сосед!»
Тут давай его пытать я:
«Опасаюсь — маху дам.
Как проверить? Лезть под платье —
Так схлопочешь по мордам!»
Но инструктор — парень дока,
Деловой, попробуй срежь!
И опять пошла морока
Про коварный зарубеж…
Я популярно объясняю для невежд:
Я к болгарам уезжаю в Будапешт.
«Если темы там возникнут — сразу снять,
Бить не нужно, а не вникнут — разъяснять!» —
«Но я ж по-ихнему — ни слова,
Ни в дугу и ни в тую!
Молот мне — так я любого
В своего перекую!
Но ведь я не агитатор,
Я потомственный кузнец…
Да я к полякам в Улан-Батор
Не поеду, наконец!»
Сплю с женой, а мне не спится: «Дусь, а Дусь!
Может, я без заграницы обойдусь?
Я ж не ихнего замесу — я сбегу,
Ну, я ж на ихнем — ни бельмеса, ни гугу!»
Дуся дремлет как ребёнок,
Накрутивши бигуди,
Отвечает мне спросонок:
«Знаешь, Коля, — не пи… не зуди!
Что ты, Коля, больно робок —
Я с тобою разведусь!
Двадцать лет живём бок о бок —
И всё время: «Дуся, Дусь…»
Обещал — забыл ты, нешто? ох, хорош! —
Что клеёнку с Бангладешта привезёшь.
Сбереги там пару рупий, не бузи,
Хоть чего — хоть чёрта в ступе — привези!»
Я уснул, обняв супругу,
Дусю нежную мою,
Снилось мне, что я кольчугу,
Щит и меч себе кую —
Там у них другие мерки:
Не поймёшь — съедят живьём,
И всё снились мне венгерки
С бородами и с ружьём.
Снились Дусины клеёнки цвета беж
И нахальные шпиёнки в Бангладеш…
Поживу я, воля божья, у румын —
Говорят, они с Поволжья, как и мы!
Вот же женские замашки:
Провожала — стала петь,
Отутюжила рубашки —
Любо-дорого смотреть.
До свиданья, цех кузнечный,
Аж до гвоздика родной!
До свиданья, план мой встречный,
Перевыполненный мной!
Пили мы — мне спирт в аорту проникал,
Я весь путь к аэропорту проикал.
К трапу я, а сзади в спину — будто лай:
«Да на кого ж ты нас покинул, Николай!»
Про ленивого Федота
Нам сказал недавно кто-то
Про ленивого Федота.
Целый день он в гамаке
Дремлет с зонтиком в руке.
В огород зовут Федота,
Говорит он:— Неохота…—
Говорит:— Пойду потом,—
И зевает под зонтом.
У него одна работа —
Он с утра скорей в гамак.
Мы узнали про Федота
И решили так:
Подлетим к нему вдвоем
И лентяя заклюем.
День летим,
Летим второй,
Видим —
Лагерь под горой.
Звенья заняты прополкой,
А один мальчишка с челкой
Тащит воду в огород.
Все кричат:— Сюда, Федот!—
Это тот или не тот?
Как за ним ни наблюдай,
Он не лодырь, не лентяй!
Улыбается Федот:
— Это я, но я не тот!
Рабочий
Он стоит пред раскаленным горном,
Невысокий старый человек.
Взгляд спокойный кажется покорным
От миганья красноватых век.
Все товарищи его заснули,
Только он один еще не спит:
Все он занят отливаньем пули,
Что меня с землею разлучит.
Кончил, и глаза повеселели.
Возвращается. Блестит луна.
Дома ждет его в большой постели
Сонная и теплая жена.
Пуля, им отлитая, просвищет
Над седою, вспененной Двиной,
Пуля, им отлитая, отыщет
Грудь мою, она пришла за мной.
Упаду, смертельно затоскую,
Прошлое увижу наяву,
Кровь ключом захлещет на сухую,
Пыльную и мятую траву.
И Господь воздаст мне полной мерой
За недолгий мой и горький век.
Это сделал в блузе светло-серой
Невысокий старый человек.
Работа
Я на кручу пудовые шпалы таскал.
Я был молод и тонок — мне крепко досталось!
Но лишь пот в три ручья да надсадный оскал
На подъеме крутом выдавали усталость.
Налегая всем телом, я глину копал,
Я кидал эту глину лопатой совковой.
Я под вечер с лица потемнел и опал.
Землекоп из меня мог бы выйти толковый.
Я был выделен в баню для носки воды
В группе старых бойцов, работящих и дюжих.
Мы таскали три дня. На ладонях следы
Целый год сохранялись от ведерных дужек.
Я поленья с размаху колол колуном.
Я для кухни колол и колол для котельной.
Только мышцы ходили мои ходуном
Под намокшей и жесткой рубахой нательной.
Я был юным тогда. Был задор, был запал.
Только к ночи, намаявшись, словно убитый,
Я на нарах, лица не умыв, засыпал,
На кулак навалившись щекою небритой.
Столько есть профессий разных
Столько есть профессий разных,
Все их нам не перечесть:
Есть врачи и водолазы,
Токари, шахтеры есть.
Учит в школе нас учитель,
А портной костюмы шьет.
Строит новый дом строитель,
Капитан корабль ведет.
Главное — не ошибиться,
Выбирая, кем же стать?
Парикмахером, певицей,
Или на Луну летать.
Целый день все дяди, тети
Что-то делают для нас,
Здесь стихи про них найдете
О работах их рассказ!
Мастерица
Я не привыкла напрасно хвалиться,
но все называют меня мастерицей —
За то, что сама я на куклу свою
Вяжу, вышиваю и шью и крою.
Помогать я буду всем
У меня сестренок семь.
Помогать я буду всем:
С Пашей сеять,
С Дашей жать,
С Леной куклу наряжать,
С Нюрой стряпать,
С Шурой шить,
С Верой сено ворошить,
Песни петь с Марусенькой,
Самою малюсенькой.
Докладчик
Выступал докладчик юный,
Говорил он о труде.
Он доказывал с трибуны:
— Нужен труд всегда, везде!
Нам велит трудиться школа,
Учит этому отряд…
— Подними бумажки с пола!
Крикнул кто-то из ребят.
Но тут докладчик морщится:
— На это есть уборщица!
Полевой труд
Когда труды и дни Аскрейский лебедь пел,
Шел, наг, с нагим рабом, за плугом земледел
И, в рыхлые бразды зерно златое сея,
Молился, наг, твой сын, тебе раскрытой, Гея!
А ныне вижу я на пажитях чужбин,
Как поздний человек работает один
Лицом к лицу с тобой, тебя не постигая
И плод насильственный в молчаньи вымогая.
И вспоминаются родимые поля,
Земля умильная, пахучая земля,
И литургия нив — страда мирским собором,
И песня дружная над ласковым простором.
Строители
Пусть не сердятся родители,
Что измажутся
Строители,
Потому что тот, кто строит,
Тот чего-нибудь да стоит!
И неважно, что пока
Этот домик из песка!
Прадеды
Кем был твой прадед на Руси –
Свою фамилию спроси.
Есть в каждом классе Кузнецов.
Кто прадед Кузнецова?
Он был из рода кузнецов,
Отец отца отцова.
У Гончарова прадед знал
Гончарный круг и глину.
У Дегтярёва – дёготь гнал,
В дегтярне горбил спину.
Быть может, юный Столяров
И с долотом не сладит,
А прадед был из мастеров,
Он столяром был, прадед.
С пилою Пильщиков дружил,
Мял Кожемякин кожи.
В атаки Воинов ходил,
Стрельцов сражался тоже.
Звучат, как музыка, как стих,
Фамилии простые.
Вглядись – и ты увидишь в них
Историю России.
Застольное слово
Кто там скатерть залил вином?
Что ж, на то и вино, чтоб литься.
За дубовым круглым столом
пусть веселье за полночь длится.
Пью за дерево, что росло
сотни лет в зеленой дубраве!
Пью, столяр, за твое ремесло!
Разве я гордиться не вправе
тем, кто этот дубовый стол
золотыми руками сделал?
Кто в вине понимает толк,
будем пить за труд виноделов;
он не легче другого труда.
Винодел не зря озабочен,
чтобы крепло вино года
в тьме кромешной тяжелых бочек.
Кто трезвее, и те не соврут —
мы, конечно, еще не пьяны.
Стеклодувы, ваш тонкий труд
разве может быть не упомянут!
Под стаканами скатерть бела,
от нее холодок под руками.
Эту скатерть ткачиха ткала,
сорока управляя станками.
Чтобы белый хлеб и ржаной
свежий горкой лежал на блюде,
в грязь весеннюю, в летний зной
пот с лица вытирали люди.
Мы и сами, сказать могу,
из того же сделаны теста,—
и бездельнику в нашем кругу
за столом не найдется места!
Извечно покорны слепому труду
Извечно покорны слепому труду,
Небесные звезды несутся в кругу.
Беззвучно вращаясь на тонких осях,
Плывут по вселенной, как рыбий косяк.
В раздумье стоит на земле человек,
И звезды на щеки ложатся, как снег.
И в тесном его человечьем мозгу
Такие же звезды метутся в кругу.
И в нас мир отражен, как в воде и стекле,
То щеки уколет, подобно игле.
То шоркнет по коже, как мерзлый рукав,
То скользкою рыбкой трепещет в руках.
Но разум людской — не вода и стекло,
В нем наше дыханье и наше тепло.
К нам в ноги летит, как птенец из гнезда,
Продрогшая маленькая звезда.
Берем ее в руки. Над нею стоим,
И греем, и греем дыханьем своим.
Как бык шестикрылый и грозный
Как бык шестикрылый и грозный,
Здесь людям является труд
И, кровью набухнув венозной,
Предзимние розы цветут…