Стихи Татьяны Бек

Счастья как не бывало,
И надежда идет по ножу.
…Если молодость я проморгала,
То теперь, не моргая, гляжу
На любое явленье природы!
Жадно
благодарю —
И закат, и зенит, и зарю,
И грачиные орды,
Полонившие город Шарью.

Я по-новому жизнь озаглавлю!
Я себя загоняю вконец
По Владимиру, Ярославлю,
А потом — в Городец.

Сквозь ночные просторы — навылет,
Лишь о скорости помня,
Да о том еще, что никогда
Грех унынья меня не осилит,
Ибо — вот: лопухи и часовня,
И над ними — не просто как ровня, —
Как меньшая сестренка,
звезда!

Я тебя разлюбила, глотатель
Новостей, пирогов и сердец!
Не творец, а бумагомаратель,
Остроумец, домашний мудрец.

А тебя полюбила, ваятель
Пирамиды, баллады, лыжни!
Путник, первопроходец, искатель,
Нелюбитель моей болтовни.

Посему обрываю признанья,
Принимая решительный вид!

…А в окно,
как больничная няня,
Ледяная рябина глядит.

Со временем стал горячее
Промытый утратам взгляд…
Трава зеленеет в траншее.
На кладбище пчелы гудят.

В краю кирпича и металла,
Где вольности скуден запас, —
Когда я совсем заплутала,
Открылся неслыханный лаз:

Родство!.. Не писать в поминальник
Ушедших своих имена.
Мы вместе, как речка и тальник,
Мы вместе на все времена!

Вы слышите? К вам поспешая,
Я ворох известий несу.
…Дорога — сырая, большая,
Одетая в пыль и росу.

Шагаю легко и бессонно,
Как путник — на лай и на дым.
Родство не излишком озона,
А воздухом станет моим.

Так дети мечтают о снеге,
Который вкусней молока…
И жизнь, как прощанье навеки,
Отчетлива и высока!

А я вам расскажу про то,
Как я по Сретенке бродила,
Как у табачного ларька
Я увидала старика.
Он смахивал снежок с пальто
И смахивал на Буратино.

Такой носатый и такой
Лукавый, тощий, деревянный,
Он усмехнулся и кивнул,
И носом в небо заглянул,
И стукнул об асфальт клюкой!
Мне кажется — он не был пьяный.

А просто дело шло к весне.
Снега от злости почернели.
И — сверху старый — он внутри
Вдруг стал моложе раза в три.
И боты, палочка, пенсне
Ему до слез осточертели.

…А я подумала: когда
Я постарею и осунусь,
И буду медленно седеть,
И в садике весной сидеть,
И выводить гулять кота, —
Тогда меня пронижет юность!

Сделался ливень льдом или инеем,
И не понять своего же лица.
Встретимся — головы к небу закинем,
Два себялюбца, два гордеца.

Ты мне твердил, что играю в молчанку,
Что, осторожная, с миром на ‘вы’…
Вот тебе! Вывернулась наизнанку:
Рваные нитки, грубые швы.

Ты откровенности требовал? Ладно.
Ты подноготной хотел? Получай.
Правда темна, хороша, неопрятна,
Точно пустырь, где растет молочай.

Что ж ты отпрянул, Душ Потрошитель?
Больше в смятенную душу не лезь.

Выше взвевайтесь, громче трещите,
Боль и обида, нежность и спесь!

А мой недальний предок —
Седой военный врач —
Был в разговорах едок
И, видимо, горяч.

В усы усмешку спрятав,
Любил кормить коняг.
Гремел на весь Саратов
Его чеканный шаг.

— Не оседая в кресле,
Рискуйте головой! —
Следы его исчезли
На первой мировой…

Двоюродная бабка,
Не поднимая век,
Поеживалась зябко
В тиши библиотек

И презирала бусы,
Осуществляя сдвиг
В эпоху ‘синей блузы’
И телеграфных книг…

Остались — горстка пепла
И глинистая пядь.

Чтобы листва окрепла, —
Оглядываюсь вспять.

Разрушенья, обвалы, пробоины
И трофейная горсточка пепла…
(Одинокие в поле не воины(.
Ну а я в одиночестве крепла.

Одинокая дома и во поле,
Я жила широко и упрямо.
…Вот сойду у театра на Соколе
И пойду в направлении храма.

Да, повержена. Но не задушена.
Вдоль помойки цветут незабудки.
У меня сопечальников — дюжина!
Я могу дозвониться из будки.

Я скажу: (Настроенье отличное.
Нас не гонят еще по этапу(.
…Небо низкое, небо столичное
Нахлобучу, как личную шляпу,

И гляжу на трамвайное зарево…
Хорошо, когда плохо — весною.
…Опыт — это не дар, —
разбазарь его,
Как спасеньем, дыша новизною.

О, как жизнь хороша и нелепа!
Я в былое уйду с головой,
Как бы нить похоронного крепа
Намотав на мизинец живой:

Все пульсирует. Все — в настоящем.
…В старине
находя
новизну,
О, какое мы прошлое тащим
За собою, какую казну!

Там и желуди в детской коробке,
И рыдание ближних болот,
И тетради, сгоревшие в топке,
И изгнанников гневный исход, —

И правитель в пальто из ратина,
И кириллицы дивной шитье,
И стоявшее неукротимо
Над тобою сиротство твое, —

Там фонтаны с волшебной водою
И желание злое как месть…
Не тоскую: б ы л а молодою,
Но ликую: что было, то е с т ь!

Оболочка и вправду другая.
Но на палец
намотана —
нить.
Все пульсирует, изнемогая
От желания заново быть.

Вот и будет. Во времени высшем
Даже эры
прошиты
насквозь.
А тем паче: покуда мы дышим,
Все едино, что с нами стряслось.

…Это бедное стихотворенье
Оставляю — при всей нищете, —
Точно звездочку влажной сирени
У тебя на гранитной плите.

За окошком — редкий лес.
И букет осенний — в кружке.
С пением, а чаще без,
Словно весточка с небес,
Пляшет птица у кормушки.

Мир и зелен был, и рыж,
Конским щавелем поросший.
Но однажды поглядишь:
Как-то меньше стало крыш.
Преображена порошей

Эта дачная дыра —
До вселенского двора,
До белейшего простора…
— Полно. Не ори ‘ура’:
Первый снег растает скоро.

— Ну, тем более давай
Сапоги бери поплоше
И скорее надевай,
И бежим в недолгий рай —
По пороше,
по пороше…

На маленькой кухне
четыре грядущих поэта
Вокруг сковородки
и темно-зеленой бутыли
Стихи о печали
кричали, тянули, бубнили…
А было за окнами
светло-зеленое лето!

Четыре поэта —
четыре полета гордыни,
Которая верит:
‘Я лучшее соло сыграю!
На старославянском.
На полублатном. На латыни’.
(О, я без иронии!
Я же — четвертая с краю.)

…Далекая эта примета:
тайком сигарета.
Мои баскетбольные плечи —
в ахматовской шали.
Я звонко читаю
стихи о ‘вселенской печали’…
Но в форточку с улицы
льется — счастливое лето!

Нет, ни жены не было,
ни ребятенка, ни брата…
Тюбетейку ставил, как чашку
и в нее опускал ключи.
Туфли из парусины
носил с повадками франта
И еще пиджак мешковатый
из сливочной чесучи.

Учителя рисованья
звали Яков Борисыч —
Сама доброта, громовержец,
посмешище детворы.
Руководил указкой,
часто грозился высечь
И читал нам стихи Смелякова
довоенной поры.

Как сейчас его помню —
и вся заливаюсь краской
(Сама от сиротской старости
нынче на волосок):
Вооруженный мелом,
тряпкою и указкой,
Он диковинных рыцарей
писал на доске, как мог.

— Простите меня, все кто слышит, —
учителя и старцы,
И вы, одинокие гении —
за детский жестокий взгляд.
…О, какие длинные, добрые,
некичливые пальцы
Были у рисовальщика,
жившего невпопад!

На ветру безудержно полощется
Зелень перепуганных берез…
Я приду — заступница, помощница,
Просто утирательница слез.

…Степи выдыхались, хлопья падали,
Рощи раздевались догола, —
Я всегда позорище, растрату ли,
Нечисть от любимого гнала.

Мы уйдем — растает поколение.
Но пока не грянул хор лопат,
Слушайте меня, — мои последние
Человек, и лестница, и сад!

Ухожу — и сразу же аукаю.
Потому что на изломе дней —
Скорой освещенные разлукою,
Вы еще дороже и родней.

О гудение майских жуков!
Расстаемся, а ветер — хороший…
Хлопнул дверью,
но не был таков,
Потому что оставил в прихожей
То ли дудочку, то ли пиджак,
То ли желтый заморский табак,
То ли, может быть, душу родную…
Уходи! Я тебя не ревную.

Понимаешь: крути не крути,
Воротился — не будет пути.