Стихи Василия Князева

О, сколько ненужного, нудного шума:
«Четвертая дума! _Четвертая_ дума!!
Четвертая дума кадетскою будет,
Четвертая дума нас с властью рассудит!!
Четвертая дума, поверьте,- не Третья:
Начало рассвета, конец лихолетья!!!»
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но рвется наружу предательский вздох:
«Не будет ли, братцы, довольно и трех?»

Вчера не мог заснуть я до рассвета:
Случайно найденная старая газета
Навеяла воспоминаний рой
О днях былого… Предо мной

Вставали площади, покрытые толпою,
И гордый смелый гимн торжественно звучал,
И речи страстные лились рекою;
Прибой крепчал!..

Я вспомнил дни Московского восстанья
И смерть борцов на гребнях баррикад,
И палачей, не знавших состраданья,
И виселиц безмолвный ряд…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я вспомнил всё, и до рассвета
Лежала предо мной газета…

Портретная галерея

1. ДЯДЯ САРАЙ

У дяди Сарая
Натура сырая:
Что лапоть носище,
Что стог животище,
А ноги-то — ровно
Мореные бревна.

Для дяди Сарая
Ненадобно рая:
Была бы избенка,
В избенке — бабенка,
Да в клети у бабы
Холстина была бы.

Возьмешь — не узнает,
Пропьешь — не облает:
«Моя-то Алена —
Куды как смирена;
А пикнет — так разом —
И вспухнет под глазом!»
В оглоблю ручища,
В сто пуд кулачище!

2. КАЗИМИР

Мой приятель Казимир
Мыслит очень здраво:
Если вправо есть трактир —
Он идет направо.
И — хоть тресни левый стан,
Он — не повернется!
Разве… только… ресторан —
Слева попадется.

3. ВАВИЛА

Вавила Утробин —
Тюленю подобен:
Инертная глыба,
Немая, как рыба.
Усядется рядом,
Окинет вас взглядом:
«Што… мать-то… здорова?» —
И… больше ни слова!

В тревожные былые времена
Пугал крещеных длинный хвост кометы,
И содрогалась темная страна,
Смятения и ужаса полна;
И темные поверья и приметы,
Кошмарнее дыхания чумы,
Опустошали души и умы.

И ждали люди светопреставленья,
И каялись, и падали во прах…
И, богу посвятив свои именья,
В монастырях
Свой хоронили страх;
И там, за белокаменной оградой,
Отгородившись мирною лампадой,
Вновь обретали в благостной тиши
Спокойствие взволнованной души.

Теперь не то: хвосты в народе —
В моде;
Куда ни глянь — необозримый хвост!
Не думая о лютой непогоде,
Толпятся кандидаты на погост
И молча ждут, когда, по воле неба,
Им керосину лавочник продаст,
Капусты даст
Или краюху хлеба.
И если бы теперь явилася комета,
Хвостом своим полнеба озаря,
Вся Русь немедленно б откликнулась на это
И, времени не тратя зря,
С одра недугов поднялась устало
И в хвост кометы терпеливо встала.

И если бы во всех углах Вселенной
Творилось то же, что и на Руси:
Жирел сверхмерно лавочник презренный
И в крокодилы лезли караси;
И те же самые протори и потери
И неуверенность в грядущем дне
Царили б на Уране, на Венере,
На Марсе, на Сатурне, на Луне, —
Боюсь, что встали б в длинный хвост кометы
Все Солнцу подчиненные планеты!

Из ненаписанных песен Беранже

«Копеечка рубль бережет;
Великое дело — копейка!
Не диво отметить в приход.
А ты вот утроить сумей-ка!»
Так бабушка внуку твердит,
О нем же, столетняя, бьется,
А он-то, бездельник, смеется:
«А ну вас совсем! — говорит. —
А ну вас, ей-богу, потеха!
Копеечка рубль бережет —
С копейки рублевый доход!
Ну как тут не лопнуть от смеха?»

«Теленок двух маток сосет,
Коль ласков он с ними, понятно!
В пословицах русский народ
Нас мудрости учит бесплатно!»
Так бабушка внуку твердит,
Улучшить судьбу его хочет.
А он-то, бездельник, хохочет:
«А ну вас совсем! — говорит. —
А ну вас, ей-богу, потеха!
Теленок двух маток сосет…
Теленок в министры пройдет!
Ну как тут не лопнуть от смеха?»

Мой приятель Павел,
Патриот по духу,
Выше рома ставил
Русскую сивуху.
Был борцом известным,
Златоустом местным
Русского Союза,
Но ему, о муза,
Выпал тяжкий номер:
От патриотизма,
От алкоголизма —
Помер!

В былые, давние лета
Жилось нам туго дети,
И только «общие места»
Мы видели в газете.

Теперь уж музыка не та,
Мир выступил с протестом:
В газетах «общие места»
Сменились… белым местом.

Поймав парнишку с саквояжем,
Мы, распатронив саквояж,
Немедля публике покажем
Весь потайной его багаж.
Во-первых — паспорт. Новым Годом
Зовут хозяина его:
С почившим старцем, злым уродом,
Довольно близкое родство:
(Один и тот же предок — Время,
Одно и то же имя — Год,
А от родного дуба семя
Недалеко, друзья, падет!)
Засим — блестящие одежды,
Чтоб ослеплять честной народ,
Коробка спичек: Луч Надежды
И карт крапленых пять колод.
На самом дне, под дном футляра
От старой шляпы, между книг:
Ключ Шарлатанства — циркуляра
Полуначатый черновик:
— Я, Новый Год, такой-то счетом,
Сим объявляю всем и вся:
Долой печальные одежды, —
Иное время у двора:
Я приношу вам луч надежды
Et cetera, et cetera…

Парнишка, будучи допрошен,
Чистосердечно поднял вой,
Сказав, что страшно огорошен
Такою встречею земной.
Потом — покаялся в подделке:
Я не совсем, мол, Новый Год, —
Был заграницей в переделке
Уж две недели скоро, вот.
В виду подобного признанья,
Он взят был нами под арест
И отбывает наказанье
В одной из тюрем здешних мест.
А посему не сем докладе
Мы четко, ясно, а не зря,
И ставим, светлой правды ради, —
Тридцать второе декабря.

Не стройте близ сел драгоценные виллы,
Бегите деревни, как мертвых пустынь,
Здесь зреют враждебные, страшные силы
Для вашей культуры, для ваших святынь!
Как вихрь пролетая по сумрачным селам,
Гоните, бичуйте вспененных коней!
Спешите, спешите, иль камнем тяжелым
Вас сбросит с сиденья орда дикарей!

Безумцы, очнитесь! Покуда не поздно —
В союз: просыпается дремлющий лев!
А если он встанет? А если он грозно,
Как скалы, на город обрушит свой гнев?
Спасетесь? Куда? Под стопой великана
Рассыпятся стены твердынь и палат!
Всё рухнет!.. Мы пляшем у жерла вулкана;
Во имя спасенья культуры — назад!

Назад! к феодалам! в подземные норы!
За рвы, за окопы, под толстую бронь!
Прочь маски! прочь слепо-гуманные вздоры!
Долг, равенство, братство, свобода — в огонь!!!
Остался лишь месяц… Осталась — неделя…
Он — дремлет, он — встанет… Он — встал!
Он — идет!..
О, боже, он режет холсты Рафаэля!
Он — Данте, он — Грига, он — Пушкина жжет!!!
Мольбы о пощаде? Напрасные звуки!
Щадить? Но скажите: во имя чего?!
Во имя веков униженья и муки?!
Щадить?.. Ну, а вы-то… щадили его?!

Безумцы, очнитесь, вставайте: не поздно!
Еще не проснулся рыкающий лев;
Еще не обрушены, тяжко и грозно,
На светлый ваш город безумье и гнев!

Перед войною суворинское «Новое время», с целью перекинуть мостик между собой и честной литературой, стало издавать жирно-гонорарное «Лукоморье».

1

«У «Лукоморья» дуб зеленый,
Златая цепь на дубе том»,
А на цепи позолоченной —
Ряд бардов, купленных гуртом.
Строчат стихи; да так, что любо!
Но… что милей для их души:
Златая цепь иль… желудь с дуба?
Эдип, реши.

2

В 31-м номере появился Федор Сологуб.

У «Лукоморья» старый дуб
Разросся пышно и картинно;
Под дубом — Федор Сологуб
Почил от дел своих невинно.
Но что милее для души
Почтеннейшего Сологуба:
Златая цепь иль желудь с дуба?
Эдип, реши.

3

Не то беда, что Сологуба
Пленил пикантный желудь с дуба, —
Пускай! Мы старца не виним.
А то беда, что вслед за ним
Сюда «сих малых» вереница
Стопою легкою придет,
Увидит старца, соблазнится
И, соблазненная, — падет.

1

Я помню дни: в веселой нашей роще
Царил и властвовал ремесленников цех,
Цвел трафарет и гарцевал на теще
Замызганный, лишенный хмеля смех.
И в эти дни, которые я вправе
Брезгливо выкинуть из памяти моей,
Явился — Он, с могучим словом «Ave», *
И развенчал всех наших королей.
Он был как вихрь. Влюбленный в жизнь и солнце,
Здоровый телом, сильный, молодой,
Он нас пьянил, врываясь к нам в оконце,
И ослеплял, блестя меж нас звездой.
Горя в огне безмерного успеха,
Очаровательно дурачась и шаля,
Он хохотал, и вся страна, как эхо,
Ликуя, вторила веселью короля.
О, как он был в те дни России дорог!
О, как мы верили, что он наш светлый Феб!
Мы, изглодавшие мильоны черствых корок,
Давно забывшие, что значит свежий хлеб.

2

Шли дни. Король шалил. Талантливо-блестяще
Лишь над поверхностью гнилых болот скользя,
Он их не осушал и в гиблой дикой чаще
Не вешал вывесок: «Друзья, здесь жить нельзя».
Шельмуя и громя казенных Геродотов
За их убожество, за пошлость их речей,
Он сам — по лоб увяз в еврейских анекдотах
И полузатонул в трясине мелочей.
Его животный смех, столь милый нам вначале,
Приелся, потеряв пикантность новизны;
И тщетно в нем искать застрочных нот печали,
Духовной ценности, идейной белизны.
Веселый, грубый смех. Смех клоуна. Как странно.
Но разве нужен нам такой дешевый смех?
О, если б он звучал под крышей балагана,
О, если бы он там жал бешеный успех!
Но он звучит — средь нас! Талантливо-блестяще
Над потным зеркалом гнилых болот скользя,
В то время, как вся Русь блуждает в гиблой чаще
И хочется кричать: «Так больше жить — нельзя!»…

3

А… «волчьи ягоды»? Конечно, для мальчишек
Такие ягоды — геройства верный знак.
Но… диво ль шельмовать ничтожных шалунишек
Для удовольствия большущих забияк?
_____________________
* — Да здравствует, славься (лат.). — Ред.

Отчего, почему? — старожилов спроси,
Я и сам-от немало дивился,
Как проведал впервой, сколь у нас на Руси
Патриот-губошлеп расплодился!
Заморянин везде: на Урале, в Баку,
В Петербурге, в Сибири и в Сочи,
А природный русак знай лежит на боку —
Мы, де, больше к полатям охочи!
Хочешь лесу? — так што ж: откупай да руби!
Аль боишься: не хватит, мол, места?
Да у нас… от Невы вплоть до самой Оби
Ни во што, брат, не ставится лес-то!
Да уж мы, брат, не вы! да у нас, брат, всего —
Изобилие, полная чаша!
Англичанин? француз? немчура? — о-го-го! —
Всех вас кормит россейская каша!
К нам, на Русь-то, ваш брат приползет нагишом,
Егозит, лебезит у заборов,
А проходит годок, глядь — и смотрит ершом,
Станет сытый да гладкий што боров!

Отчего, почему? — старожилов спроси,
Я и сам-от немало дивился,
Как проведал впервой, сколь у нас на Руси
Патриот-губошлеп расплодился!

Я могучею войною
Побежден:
Сдаться ворогу без боя
Принужден.
Пусть в груди иные звуки
У меня,
Преисполненные муки
И огня,-
Хороню их, укрываю
В глубине
И, трепещущий, слагаю
Гимн войне.

Каждый миг противоречья,
Каждый миг!
Но… не в силах сбросить с плеч я
Злых вериг!
Но не в силах позабыть я
В злом плену
Про кровавые событья,
Про войну!
Я могучею войною
Побежден

И, застигнутый волною,
Принужден,
Хороня иные звуки
В глубине, —
Петь, стеня от лютой муки,
Гимн войне!

Супруги Митины?.. Вот милая семейка!
Как посещу их дом, так сам себя стыжусь!
Для них народ — кумир!..
Но что там за индейка!
Ах, что за гусь!..

Он часто говорит: «Вот если б воедино
Нам удалось сплотить голодный, бедный люд —
Настал бы Судный день!..»
Но что у них за вина!
И где берут?..

Она не отстает: «Мне все страдальцы — братья!
Подумайте: иной в лохмотьях кру-углый год!
Ах, как мне жалко их!..»
Но что у ней за платья!
В шестьсот! в семьсот!

А как живут они! — что месяц, то обновка!..
Недавно он купил картину ей: «Погром» —
Две с лишним заплатил!..
Ну что за обстановка!
Ах, что за дом!..

Гродненский губернатор не разрешил поэту Яффе» прочитать лекцию о Палестине.
«Правда»

Прочитавши весть об этом,
Я в душе почуял бунт:
Палестина под запретом!
Па-ле-сти-на!! Вот так фунт!
Но, остыв, я понял ныне,
Что неверен был мой путь;
Дело тут — не в Палестине,
Дело — в Гродно!.. Вот в чем суть!