Подойди, подойди ко мне, светлый,
не испугаю тебя я ничем.
Вчера ты хотел подойти,
но бродили думы мои и взгляд
мой скользил. Тебя увидать я
не мог. Когда ты уже отошел,
я почуял твое дуновенье,
но было поздно уже. А сегодня
оставлю все, что мне помешало.
Мысли я погружу в тишину.
В радости духа прощу всем
досадившим сегодня. Спокойным
я остаюсь. Мне никто не мешает.
Звуки жизни случайной меня
не тревожат. Жду. Я знаю, что ты
меня не покинешь. Ко мне
подойдешь. Образ твой в молчании
я сохраню.
Стихи русских поэтов классиков
Этот галдёж
Игорю Булатовскому
Этот галдёж…
Голодай, молодёжь-голодёжь,
на острове Декабристов.
Глотай белые камушки
от нянюшки-мамушки,
на горле монистом.
Не моностих – многостих
тих,
как тиха тишина после взрыва.
Ребята ушастые
наследили, нашастали,
наша полынь, да наша крапива,
да наши обрывки строк,
барщина и оброк,
и рок во всех смыслах слова.
Жаждай и голодай,
только не отдай
своего, живого.
Безнадежность
Вставать, чтоб целый день провести наедине
С напрасными и грустными мечтами,
В безжизненной степи, в безмолвной тишине
Считать года потерянными днями,
Не видеть пред собой ни цели, ни пути,
Отвыкнув ждать, забыть надежды сладость
И молодость губить в деревне, взаперти,—
Вот жребий мой, вот жизнь моя и радость!
Когда ровесницам моим в удел даны
Все общества и света развлеченья,
И царствуют они, всегда окружены
Толпой друзей, к ним полных снисхожденья:
Когда их женский слух ласкает шум похвал,
Их занят ум, их сердце бьется шибко,—
Меня враждебный рок здесь к степи приковал,
И жизнь моя лишь горькая ошибка!..
Напрасно я в себе стараюсь заглушить
Живой души желанья и стремленья…
Напрасно зрелых лет хочу к себе привить
Холодные, сухие размышленья…
Напрасно, чтоб купить себе навек покой,
Состариться сейчас бы я готова…
Вперед, вперед и вдаль я рвусь моей мечтой,—
И жить с людьми стремится сердце снова!..
Щенок
– Ты, щенок, больную лапу
Не кусай и не царапай, –
Выну сам твою занозу,
Впредь не трогай больше розу!
Освободите женщину от мук
Освободите женщину от мук.
И от забот, что сушат,- их немало.
И от страстей, что превращают вдруг
В рабыню ту, что всех сама пленяла.
А потому — от выбора судьбы:
Не вышло так — что ж!.. Можно жить иначе.
От тяжести бессмысленной борьбы
И щедрости хмельной самоотдачи.
От обаянья смелости — с какой
Она себя, рискуя счастьем, тратит.
Какая смелость может быть у той,
Что всё равно за смелость не заплатит?
Откуда трепет в ней возьмётся вдруг?
Какою силой в бездну нас потянет?
Освободите женщину от мук.
И от судьбы. И женщины — не станет.
В море песен
В море песен — злые мили.
Компромиссов вечных нить.
Ах, вчера опять звонили,
просят строчку изменить.
Вам, мол, это — пара плюнуть, —
строчку пересочинить…
Что же делать? Что придумать?
Изменить? Не изменить?
Часто я похож на прочих.
Но она своя — своя!
В этой строчке, как в сорочке,
может быть, родился я.
Соглашался много раз.
Чем закончится сейчас?
Просят строчку заменить.
Проще душу заменить.
Поверить
Наконец мы узнали,
куда прошел Царь наш.
На старую площадь трех башен.
Там он будет учить.
Там он даст повеления.
Скажет однажды. Дважды
наш Царь никогда не сказал.
На площадь мы поспешим.
Мы пройдем переулком.
Толпы спешащих минуем.
К подножию Духовой башни
мы выйдем. Многим тот путь
незнаком. Но всюду народ.
Все переулки наполнены.
В проходных воротах теснятся.
А там Он уже говорит.
Дальше нам не дойти.
Пришедшего первым не знает
никто. Башня видна, но вдали.
Иногда кажется, будто звучит
Царское слово. Но нет,
слов Царя не услышать.
Это люди передают их
друг другу. Женщина — воину.
Воин — вельможе. Мне передает
их сапожник-сосед. Верно ли
слышит он их от торговца,
ставшего на, выступ крыльца?
Могу ли я им
поверить?
Очи N. N.
Нет смерти здесь; и сердце вторит нет;
Для смерти слишком весел этот свет.
И не твоим глазам творец судил
Гореть, играть для тленья и могил…
Хоть всё возьмет могильная доска,
Их пожалеет смерти злой рука;
Их луч с небес, и, как в родных краях,
Они блеснут звездами в небесах!
На Титанике
О, берегись, берегись, —
Ринувшийся в бешеном беге,
В рекордной горячечной гонке
От берега к берегу
Пересекать Атлантику, —
Только что от стальных сосцов стапеля
Отпавший новорожденный гигант, —
«Титаник», —
Ты не смог утерпеть,
Чтоб не врезаться в полярное минное поле,
Где разбросаны ледяных торпед
Айсберги…
Целый час смотрела, за борт склонясь,
Как прыгали, резвясь, дельфины
В кипящий нарзан под пароходный нос…
»Знаешь, о чем я думаю?
С каким нетерпением дома, в Филадельфии,
Без конца перечитывая телеграмму,
Папа с мамою ожидают нас
Из нашего морского voyage de noce»*.
«Тебе холодно, Элен. Дай я укутаю
Твои ноги в плед.
Лучше, если б ты надела
Мой плащ…» — «О нет! Мне совсем тепло.
Знаешь, мне будет больно расстаться с нашей каютою,
Как раньше с моей девичьей комнатой.
Странно думать — мы будем дома
На той
Неделе…»
Багровое солнце в парусах фиолетовых
Спускает якорь в закатный рейд,
И белою чайкою вуалетка
Играет с брызгами ее кудрей…
Весенней океанской ночи темень,
И Венеры вечерней звездное ложе.
И я был между теми,
Кто платил юности безумные дани.
Отпуская все прегрешенья, возложи
Холодные ладони
Белоствольных рук на жаровню моего темени,
Снежной епитрахилью твоих одежд осени
Коленопреклоненного меня,
Готовящегося принять евхаристию
Божественного счастия
Из вознесенного потира твоих колен.
Элен! Элен!
Серебряное солнце моей золотой осени!..
Толчком друг другу в объятья брошены,
Поскользнувшись, смешались пары,
В кают-салонах в вальсе
Кружащие кружевную канву, —
С замороженным шампанским звякнул хрусталь
Бокалов у лакеев на подносах, —
Когда на льдине, подведенной под нос корабля,
Стальными балками ребер хрустя,
С осколками льда в броневой брюшине,
Застопорив пары,
Замер «Титаник» в предсмертной конвульсии.
Кипящие внутренности открыв,
Тщетно чавкают машины, пробуя
Помпами выкачать черную кровь
Океана, хлынувшего в пробоину.
В близкую гибель еще не веря,
Медлили. Живей! Живей! Поторапливайтесь!
Спущенные в воду шлепнулись шлюпки,
Выстроилась команда по трапам.
Трупным холодом по телу подуло.
«Расступитесь! Дорогу дайте —
Первыми сойдут женщины и дети!»
Обезумевших от страха парализуют дула
В упор наведенных револьверов…
«Ты опоздаешь, Элен… Торопись… Торопись…»
«Нет, я без тебя не пойду… не пойду…»
Отрываясь, поднял повиснувшую в обмороке
И в ужасе на миг оцепенел, смотря,
Как исчезал ее белый призрак во мраке
По пружинящим жилистым рукам матросов…
От утопающих веслами отбиваясь, крикам
Не внимая, отплывайте, — черной лавой
Уносимые, — по концентрическим кругам
От преисподней, разъявшейся над нашей головой!
Я должен пламенем душу омыть,
В волнах биллионолетий купаясь.
Разве с твоим именем страшен черный омут,
Со мной золотой обручальный спасательный пояс.
Не прощай, а до свиданья, Элен! Элен!
Перед смертью я успел принять причастье
Из золотого потира твоих колен,
И теперь, как ты, бессмертен и чист я…
Гаснет электричество. Поют псалом.
От гиганта, в океане гибнущего, останется
Молящий о помощи молнийный излом
В приемниках земных радиостанций…
_______________
* Свадебное путешествие (фр.).
От всей души благодарю
От всей души благодарю те души,
Кто музыку услышали мою
(Всё то, что в одиночестве таю),
К стене моей тюрьмы прижавши уши.
Но стоны, затаенные всё глуше,
Что шепотом порою лишь пою, —
Отбросив лиру звучную твою,
Один лишь ты сочувственно подслушал.
Как мне тебя благодарить, скажи?
За то, что ты раздвинул рубежи,
Открыл мне путь в грядущие столетья.
Я полный смысл найду моей души
В том, что по смерти буду вечно петь я:
Слова любви Поэта о Поэте.
Весна
То не дева-краса от глубокого сна
Поцелуем любви пробудилась.
То проснулась она — молодая весна,
И улыбкой земля озарилась.
Словно эхо прошло, — прозвучала волна,
По широким полям прокатилась:
«К нам вернулась она, молодая весна,
Молодая весна возвратилась!»
Смело вдаль я гляжу, упованьем полна, —
Тихим счастием жизнь осветилась.
Это снова она, молодая весна,
Молодая весна возвратилась!
Кольцо и венок
В угрюмой норвежской долине,
Среди неприветливых гор,
Глубокое озеро плещет,
Заводит с утёсами спор.
Нет выхода скованной силе,
Но тайна глубокая в нём, —
И старцы преданий немало
Расскажут об озере том.
Кто хочет узнать свою долю,
Свершает старинный обряд.
Немногие делали это,
Не все возвращались назад.
Однажды задумчивый отрок,
Едва заалелся восток,
Спустил по скалам круторёбрым
На озеро утлый челнок,
Веслом от скалы оттолкнулся, —
И быстро помчалась ладья,
Колышась на зыби строптивой
И тёмную воду струя.
Горело лицо молодое,
Как пламя зари золотой,
И кудри вились золотые,
И очи пылали тоской.
Вот выехал он на средину,
И в лодку он бросил весло, —
Прислушалось горное эхо
И стук далеко разнесло.
И встал синеокий красавец,
Ладья закачалась под ним,
И поднял высоко, высоко
Он руку с кольцом золотым.
Он гордо воскликнул: «Для сердца
Нет в мире желанных утех!
Презренны забвенные слёзы,
Презрен и разымчивый смех.
Как это высокое небо,
Возвышенна тайная цель, —
Но жизнь для великого дела
Тесна, как моя колыбель.
Какой же дорогой идти мне,
И чем увенчать мне чело?»
Прислушалось горное эхо,
Далёко слова разнесло.
И, древний обряд совершая,
Роняет он в волны кольцо, —
Мгновенно суровая бледность
Его покрывает лицо.
И озеро вдруг зашумело,
И вертит ладью, и несёт,
Но отрок стоит, не колеблясь,
И видит он: что-то плывёт,
Чернея в волнах опенённых, —
И вот на дрожащий челнок
Волною плеснувшею брошен
Сплетённый из терний венок.
Затихли суровые волны,
И вновь заходипо весло, —
Прислушалось горное эхо
И плеск далеко разнесло.
И солнце взошло, озаряя
Улыбку на алых губах,
Венок на кудрях золотистых
И слёзы на синих глазах.
Настоящее 6 апреля, 1825 элегия (Вчера гуляла непогода)
Вчера гуляла непогода
Сегодня то же, что вчера —
И я, от утра до утра
Уныл и мрачен как природа.
Не то, не то в душе моей
Что восхитительно и мило,
Что сердце юноше сулило
Для головы и для очей:
Болезнь встревоженного духа
Мне дум высоких не дает
И, как сибирская пищуха,
Моя поэзия поет.
Надпись на «Пути конквистадоров»
Вере Евгеньевне Аренс
Микель Анджело, великий скульптор,
Чистые линии лба изваял.
Светлый, ласкающий, пламенный взор
Сам Рафаэль, восторгаясь, писал.
Даже улыбку, что нету нежнее,
Перл между перлов и чудо чудес,
Создал веселый властитель Кипреи,
Феб златокудрый, возничий небес.
Душа хранит
Вода недвижнее стекла.
И в глубине её светло.
И только щука, как стрела,
Пронзает водное стекло.
О, вид, смиренный и родной!
Берёзы, избы по буграм
И, отражённый глубиной,
Как сон столетий, божий храм.
О, Русь — великий звездочёт!
Как звёзд не свергнуть с высоты,
Так век неслышно протечёт,
Не тронув этой красоты,
Как будто древний этот вид
Раз навсегда запечатлен
В душе, которая хранит
Всю красоту былых времён…